Сим Симович – Для тебя бессмертный II (страница 4)

— Ты думаешь, огонь нас остановит? — Мунин снова влез в голову. — Мы видели, как рождались и умирали солнца. Мы — пепел сгоревших миров.

— Вы — говорливые курицы, — рывок вперед. Не к тварям, а к стене, где висел огромный, пыльный гобелен, изображающий создание мира из тела великана Имира.

Сухая ткань. Сотни лет в сухом воздухе.

Бросок фляги. Стекло разбилось о гобелен, масло растеклось темным пятном по вышитому лицу Имира. Теперь искра. Меч ударил о каменную кладку стены, высекая сноп искр. Не с первого раза. Твари поняли замысел.

Хугин взвизгнул, бросаясь на перехват. Черный вихрь метнулся к человеку, когти нацелились в горло.

Слишком поздно. Искра попала на промасленную ткань. Огонь, жадный и голодный, вспыхнул мгновенно, с гулом пожирая древнюю материю. Столб пламени взметнулся к потолку, освещая коридор ярким, рыжим светом.

Тени заметались. Свет лишил их текучести, заставил обрести форму. Четкие контуры, уродливые, изломанные тела, покрытые чем-то вроде черной слизи вместо перьев. Они стали плотными. Уязвимыми.

— Свет режет глаза? — ухмылка получилась звериной.

Теперь Мунин. Память. Он был ближе к огню, пытаясь отпрянуть, сжаться в комок. Тень боялась света, как вампир рассвета.

Прыжок через языки пламени. Опаленная бровь, запах паленых волос. Плевать. Главное — инерция. Удар плечом в черную тушу. На этот раз плечо встретило сопротивление. Тварь была на ощупь как ледяное, гниющее мясо.

Мунин издал звук, похожий на сдувающиеся мехи. Он не ожидал физического контакта.

Рука схватила тварь за то, что должно было быть шеей — тонкий, пульсирующий жгут тьмы. Пальцы провалились в слизь, но сжали крепко.

— Ты любишь воспоминания? — прорычал Виктор прямо в безликую маску ворона. — Вот тебе свежее. Запомни, как ты сдыхаешь!

Удар лбом. Жестокий, дробящий. Хрустнуло что-то внутри черного черепа. Тварь забилась, хлопая обрубками крыльев, пытаясь вырваться, превратиться в дым. Но огонь рядом не давал ей развоплотиться. Свет держал её в этой реальности, прибивал к полу гвоздями физики.

В ход пошел кинжал. Короткое, широкое лезвие вошло в грудь существа, распарывая её снизу вверх. Из раны хлынула не кровь, а черный, густой дым, пахнущий старым погребом. Мунин заверещал — тонко, пронзительно, как ребенок. Этот крик бил по нервам, заставлял зубы вибрировать.

— Заткнись!

Рывок рукой — и крыло, сотканное из теней, было вырвано с мясом. Тварь рухнула на пол, корчась и растворяясь, превращаясь в грязную лужу чернил. Память умирала. Вместе с ней уходила тяжесть. В голове прояснилось. Образы прошлого поблекли, отступили. Осталось только «здесь и сейчас».

Остался Хугин. Мысль.

Он был умнее. Он не стал лезть на рожон. Он парил под потолком, недосягаемый для меча, и его глаза наливались безумием. Он видел смерть брата. Он понимал, что происходит невозможное.

— Ты не сможешь… Ты всего лишь кусок плоти… Один узнает… Один уже знает! — каркал он, мечась от стены к стене.

— Пусть знает. Пусть боится.

Как достать его? Метать меч — риск остаться без оружия. Искать лук — нет времени. Тварь готовилась к рывку — не в атаку, а в бегство. Улететь, просочиться сквозь щель, предупредить хозяина, стать частью его разума.

Нельзя отпускать. Если Мысль уйдет, Один будет готов. Он предугадает каждый шаг.

Глаз зацепился за тяжелую цепь, на которой висел (теперь уже валялся на полу) оборванный гобелен. Массивное бронзовое крепление на конце. Нечто вроде крюка.

Хугин спикировал вниз, к дверям, пытаясь проскользнуть в замочную скважину или щель под порогом. Он превратился в тонкую стрелу тьмы.

Реакция сработала быстрее, чем осознание. Нога поддела цепь, рука перехватила холодный металл. Раскрутить. Как пращу. Времени на прицеливание не было, только инстинкт убийцы, который швырял ножи, камни и бутылки тысячу лет.

Бронзовый крюк свистнул в воздухе.

Удар пришелся на опережение. Тяжелая бронза врезалась в теневую стрелу за полметра до двери. Звук был влажным, глухим. Тварь сбило с курса, швырнуло на пол. Хугин не успел развоплотиться. Удар перебил ему «хребет».

Тень распласталась на камнях, судорожно дергаясь, пытаясь собрать себя заново. Мысль сбилась. Логика рассыпалась. Осталась только паника.

Сапог опустился на то место, где у птицы была голова.

— Плохая мысль, — подошва вдавила теневую субстанцию в камень, растирая её, как таракана. — Глупая.

Хруст. Вспышка тьмы — и тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Ощущение чужого присутствия в голове исчезло. Словно кто-то выключил шумный вентилятор, который гудел над ухом столетиями. Стало пусто. Легко. Одиноко.

Всеотец ослеп. Всеотец оглох. Теперь он просто старик в пустой комнате.

Тяжелое дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Раны на груди, оставленные когтями, жгли огнем. Черная слизь, попавшая на кожу, разъедала её, как кислота. Пришлось стереть её обрывком того самого гобелена.

Тело ныло, требуя отдыха. Колени дрожали. Адреналин уходил, оставляя после себя опустошение и тупую боль в каждой кости. Сколько еще? Одна дверь. Один бой.

Взгляд упал на черные створки. Они казались теперь не просто дверями, а надгробием. За ними сидел тот, кто считал себя архитектором судеб. Тот, кто дергал за ниточки, заставляя людей убивать, любить и умирать ради своих непостижимых планов.

А теперь ниточки обрезаны. Кукла пришла к кукловоду с ножницами.

Поднять меч. Лезвие покрыто копотью и слизью. Хорошо. Блестящая сталь — для парадов. Грязная сталь — для работы.

Шаг к дверям. Ноги тяжелые, налитые свинцом. Но останавливаться нельзя. Если остановишься — задумаешься. Если задумаешься — поймешь безумие происходящего. А безумие — это слабость.

Рука толкнула створку. Не ногой, как раньше. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, который вернулся домой и обнаружил, что слуги разворовали серебро.

Дверь подалась без скрипа. Идеально смазанные петли. Всеотец любил комфорт.

За порогом открылась тьма, прорезаемая лишь слабым, голубоватым светом, исходящим от трона. Хлидскьяльв. Вершина мира.

Оттуда тянуло холодом. Не зимним морозом, а могильным холодом вечности.

Виктор шагнул внутрь, оставляя за спиной догорающий гобелен и две лужи черной жижи, бывшие когда-то глазами и ушами бога.

— Я надеюсь, ты не спишь, дед, — прошептал он в пустоту. — Потому что я пришел вернуть тебе твои подарки.

Дверь за спиной не захлопнулась. Путь назад был открыт, но он туда не смотрел. Впереди, на высоком троне, сидела фигура. Неподвижная, как скала.

Началось.

Тронный зал не был похож на комнату в привычном понимании. Это был кусок космоса, вырванный чьей-то властной рукой и ограненный в форму огромного, вытянутого чертога. Стен здесь не было — вместо них клубилась звездная пыль, перемежающаяся с ледяными вихрями, дующими из Нифльхейма. Пол — плита из цельного черного обсидиана, полированного до зеркального блеска, в котором отражались далекие, равнодушные созвездия.

Идти по этому полу было все равно что ступать по поверхности замерзшего озера ночью. Каждый шаг рождал гулкое эхо, улетающее в бесконечность. Холод здесь был другим. Не физическим, от которого стучат зубы, а ментальным. Он проникал под кожу, замедлял сердцебиение, шептал, что тепло — это аномалия, ошибка, которую нужно исправить.

В дальнем конце, на возвышении из переплетенных корней Иггдрасиля, стоял трон. Хлидскьяльв. Высокое седалище, с которого, как говорили, можно увидеть каждый уголок девяти миров. Сейчас оно казалось пустым и огромным, как надгробие великана.

А на троне сидел Он.

Один. Всеотец. Бог висельников.

Он не выглядел как могучий воин с лубочных картинок. Никаких сияющих лат, никаких мышц, бугрящихся под кожей. Это был старик. Сгорбленный, закутанный в синий плащ, цвет которого напоминал о глубине моря перед штормом. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая верхнюю часть лица. Но даже из тени полей чувствовался взгляд. Тяжелый, свинцовый взгляд единственного глаза, в котором плескалась не мудрость, а усталость размером с вечность.

В руке он держал копье. Гунгнир. Древко из ясеня, исписанное рунами, которые светились тусклым, тревожным светом. Наконечник не просто лежал на подлокотнике — он смотрел. Казалось, оружие живое и только и ждет команды, чтобы сорваться с цепи.

Дистанция сокращалась. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.

Один не шевелился. Он сидел так неподвижно, словно сам стал частью каменного трона. Только пальцы, сухие и узловатые, как корни, слегка поглаживали древко копья.

— Ты пришел в мой дом, — голос прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство. Это был не голос человека, а звук трескающегося льда, шум ветра в голых ветвях, скрип могильной земли. — Ты убил моего стража. Ты сжег мой зал. Ты ослепил мои глаза.

Остановка. Сапоги скрипнули по обсидиану. До трона оставалось пять шагов. Достаточно близко, чтобы видеть морщины на лице бога, похожие на русла высохших рек.

— Я пришел вернуть долг, — ответ вырвался вместе с облачком пара. Горло першило от дыма пожара, но голос звучал твердо. — За каждую шутку, которую ты сыграл с моей жизнью. За каждую войну, которую ты развязал ради забавы. За бессмертие, которое ты называешь даром, а я — ошейником.

Единственный глаз Одина блеснул из-под шляпы. В нем не было гнева. В нем было… любопытство? Словно энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил зубы и пытается укусить палец.