Сим Симович – Для тебя бессмертный II (страница 17)

Асгард. Тронный зал. Хлидскьяльв.

Там, во сне, была пустота и звезды. Здесь — толпа и свечи. Там было тело убитого бога у ног. Здесь — живой кардинал рядом, ставший союзником.

Но суть была та же.

Вершина пищевой цепи.

Разворот. Тело опустилось на мраморное сиденье. Камень был холодным даже сквозь слои парчи и льна. Подлокотники, вырезанные в виде львиных голов, легли под ладони. Пальцы сжали холодный камень.

Поза. Расслабленная, но властная. Нога на ногу? Нет, это неприлично для епископа. Но откинуться на спинку, позволить себе секундную слабость, секундный триумф — можно.

Голова слегка склонилась набок. Усталая, циничная ухмылка тронула губы, но тут же спряталась в уголках рта, превратившись в благостную полуулыбку мудреца.

Взгляд поднялся вверх.

Над троном, в огромном круглом окне-розе, сиял витраж. Христос Пантократор. Вседержитель. Бог в золотом сиянии, с книгой судеб в руках, смотрящий вниз строго и осуждающе.

Встреча взглядов. Нарисованного Бога и живого «святого».

«Ну что?» — мысль, острая как игла, пронзила сознание. — «Ты смотришь? Тебе нравится шоу? Я старался. Костюмы, массовка, спецэффекты. Все как ты любишь. Кровь и золото».

Внутри грудной клетки, там, где у нормальных людей живет совесть, разрастался смех. Холодный, звенящий смех Виктора Крида. Он пузырился шампанским, щекотал нервы.

Он обманул их всех. Рим. Империю. Город. Небо.

Он сидел на троне, держа в руках судьбу региона, и он был абсолютно, кристально пуст внутри.

Но это была комфортная пустота. Пустота хищника, который сыт и лежит на солнце.

Левый глаз едва заметно дрогнул. Подмигивание. Короткое, наглое, святотатственное подмигивание нарисованному Вседержителю.

«Теперь это мой приход, папаша. Подвинься».

Хор грянул «Te Deum». Звук обрушился лавиной, заглушая мысли.

Ринальдо склонился к уху:

— Поздравляю, брат мой. Ты теперь один из нас. Князь Церкви.

— Нет, Ринальдо, — ответ был тихим, утонувшим в пении. — Я не князь. Я — управляющий. А у управляющего всегда есть процент.

Взгляд скользнул поверх голов толпы, к открытым дверям собора. Там, на площади, сияло солнце. Майское солнце 1250 года.

Впереди была вечность. Интриги, войны, крестовые походы, чума, Ренессанс. Столько возможностей. Столько идиотов, которых можно использовать. Столько вина, которое можно выпить.

Виктор поудобнее устроился на троне. Жесткое сиденье. Надо будет приказать подложить подушку. Из бархата Альбицци.

Где-то далеко, на границе слышимости, зазвонил колокол. Тревожно. Набатом.

Вероятно, гонцы Фридриха. Или очередная война соседей.

Плевать.

Теперь у него есть ключи от рая. И он собирается сменить в них замки.

Рука, унизанная перстнями, поднялась и перекрестила толпу. Широко. Размашисто.

Игра началась.

И на этот раз дилер не жульничал. Он просто владел казино.

Свет витража падал на лицо, окрашивая его в разноцветные блики. Красный, синий, золотой. Лицо демона в одежде святого.

Аминь.

Глава 6

Верона задыхалась. Но не от чумы и не от страха, как неделю назад, а от дыма. Густого, черного, жирного дыма, который стелился по черепичным крышам района Сан-Дзено, оседая сажей на белье прачек и лицах прохожих. Этот запах был слаще ладана. Запах серы, каленого железа и горящего угля. Запах войны.

Епископская мантия осталась во дворце. Здесь, среди молотов и наковален, шелк и парча были бесполезны, как молитва против арбалетного болта. Грубая кожаная куртка, пропитанная потом и маслом, тяжелые сапоги, фартук из бычьей шкуры — вот истинное облачение пастыря, решившего превратить свое стадо в волчью стаю.

Арсенал был сердцем города. Гнилым, аритмичным, ожиревшим сердцем, которое срочно требовало хирургического вмешательства.

Кузница мастера Бернардо, считавшаяся лучшей в городе, напоминала преисподнюю, которой управляли пьяные черти. Жар от горнов бил в лицо волной, опаляя брови. Грохот стоял такой, что собственные мысли казались шепотом. Подмастерья, чумазые, тощие, суетились с клещами, таская заготовки, пока сам мастер — огромная гора плоти с бородой, в которой застряла окалина, — важно восседал на табурете, попивая вино и раздавая ленивые указания.

— Ваше Преосвященство! — Бернардо попытался встать, опрокинув кружку. Его глаза округлились при виде «Епископа» в одежде кожевника. — Мы… мы не ждали…

— Сидеть, — голос перекрыл гул мехов. — Я пришел не благословлять, а проверять. Покажи, что вы наковали за неделю.

Мастер расплылся в самодовольной улыбке. Он махнул рукой, и двое подмастерьев с натугой подтащили к столу деревянный ящик. Крышка откинулась. Внутри, на соломе, лежали мечи. Длинные, с витиеватыми гардами, украшенными гравировкой.

Бернардо взял один клинок, любовно протер его тряпкой.

— Лучшая сталь в Ломбардии, монсеньор! Смотрите, как играет свет. Баланс — идеальный. Эфес украшен серебром…

Рука в перчатке перехватила оружие. Тяжелое. Слишком тяжелое у острия. Металл холодил ладонь, но этот холод был обманчив. Взгляд скользнул по лезвию. Неровная ковка. Микроскопические трещины у гарды — там, где металл перегрели, а потом слишком быстро остудили. «Узор», которым так гордился мастер, был не следствием многослойной ковки, а результатом травления кислотой для красоты.

Бутафория. Блестящая игрушка для парадов, которая сломается от первого же удара о качественный щит.

— Это дерьмо, — меч со звоном полетел на каменный пол.

Улыбка Бернардо сползла, сменившись багровым гневом, который он с трудом давил в присутствии новой власти.

— Дерьмо? — просипел он. — Мой дед ковал для самого Барбароссы! Это искусство! Каждый меч уникален!

— В том и проблема. Уникальность — это порок. Мне не нужно искусство, Бернардо. Мне нужна эффективность.

Шаг к горну. Жар обжег кожу. Взгляд внутрь, в сердце огня. Температура недостаточна. Они греют железо, как бабы греют суп. Они не плавят его, они его мучают.

— Ты называешь себя мастером? — рука схватила клещи, выхватывая из огня заготовку — раскаленный докрасна брусок. — Смотри сюда. Видишь эти черные прожилки? Это шлак. Грязь. Твои печи — это камины для обогрева ног. Они не дают жара, чтобы выжечь примеси.

Брусок лег на наковальню.

— Дай молот.

Подмастерье, трясясь, протянул тяжелую кувалду.

Рукоять легла в ладонь привычно. Мышечная память, накопленная за столетия войн, включилась мгновенно. Замах. Удар.

Звон был глухим, «ватным». Металл сплющился, но по краям пошли трещины.

— Видишь? — палец (в перчатке) ткнул в разрыв. — Это «сухое» железо. В нем слишком много углерода в одном месте и мало в другом. Оно хрупкое, как стекло. Если солдат пойдет с этим в бой, он умрет. А если мой солдат умрет из-за того, что ты поленился раздуть меха, — умрешь ты.

Бернардо засопел.

— Мы делаем как умеем! Лучше нельзя! Нужен уголь с севера, нужна руда из Штирии…

— Нужны мозги, а не руда.

Поворот к стене, где висел уголь. Мелком, валявшимся на столе, на закопченной стене начали появляться линии. Грубые, резкие штрихи.

— Сносишь эти печи. Строишь новые. Выше. В три роста человека. Сверху — загрузка руды и угля слоями. Снизу — поддув. Не ручными мехами, от которых у твоих парней грыжа, а водяным колесом.

— Водяным? — мастер моргал, глядя на чертеж. — Река в ста шагах…

— Пророешь канал. Поставишь колесо. Вал с кулачками будет давить на огромные меха. Постоянный поток воздуха. День и ночь. Температура поднимется такая, что железо потечет как вода. Жидкий металл.

В кузнице повисла тишина. Жидкое железо? Это звучало как ересь. Как алхимия.