Сим Симович – Актер из 69г (страница 8)

Под журналами, в самом углу, пальцы нащупали что-то твердое, завернутое в тряпку.

Тайник.

Сердце стукнуло чуть быстрее. У каждого пацана должен быть тайник. Место, где хранится то, что не для родительских глаз. Если его нет — значит, парень либо святой, либо ябеда. Юрка не был ни тем, ни другим.

Юра извлек сверток. Развернул серую ветошь.

Пачка сигарет «Родопи». Болгарские, в мягкой пачке, с золотистым гербом. Початая — не хватало штук пяти. Коробок спичек с самолетом на этикетке. И небольшая записная книжка в черном дерматиновом переплете.

Юра взял пачку в руки. Понюхал. Запах сухого табака, бумаги и фольги.

В прошлой жизни он курил много. Две пачки в день, когда сдавал проект. Бросал, начинал снова, клеил пластыри, жевал жвачки. Легкие свистели по утрам, кашель курильщика стал привычным фоном жизни. Здесь, в новом теле, физической тяги не было. Легкие были чистыми, розовыми, как у младенца. Но психологическая привычка — этот червячок, требующий ритуала затяжки в моменты стресса — никуда не делась.

Он вытащил одну сигарету. Тонкая, с коротким фильтром. Покрутил в пальцах.

Закурить? Сейчас, когда никого нет? Открыть форточку, высунуться, пустить дым в летнее утро?

Искушение было великим. Вернуть себе хоть кусочек старой привычки, почувствовать этот горлодер, этот легкий дурман.

Он поднес сигарету к губам. Чиркнул спичкой. Серная головка вспыхнула весело, с треском. Огонек плясал, отражаясь в глазах.

Юра смотрел на огонь. Потом на сигарету.

— Нет, — сказал он твердо.

Затряс спичку, гася пламя. Сигарету сунул обратно в пачку.

У него новый шанс. Новое тело. Убивать его никотином в шестнадцать лет, зная, к чему это приведет в пятьдесят — глупость несусветная. Если уж играть роль, то играть её чисто. Юрка, может, и баловался за гаражами, но Юра-режиссер знает цену здоровью.

Пачку он не выбросил. Спрятал обратно. Это реквизит. Может пригодиться для роли, для разговора с пацанами, для обмена. Валюта.

Он открыл черную записную книжку.

Песенник.

Аккуратным (насколько мог) почерком были переписаны тексты. Аккорды проставлены сверху: Am, Dm, E, G. Вечная классика дворовой гитары.

«А в тайге по утрам туман…» (Кукин).

«Лыжи у печки стоят…» (Визбор).

«На нейтральной полосе цветы…» (Высоцкий!).

Вот оно. Высоцкий был переписан с особым тщанием, красной ручкой выделены ударения и интонационные паузы. Значит, Юрка не просто горланил, он пытался исполнять. Он чувствовал нерв Владимира Семеновича.

На последних страницах обнаружилось и вовсе интересное. Стихи. Не переписанные, а свои. Без автора.

Юра вчитался.

'Снег ложится на плечи, как пыль,

Мы уходим в рассвет, мы уходим в быль.

Автоматный рожок холодит ладонь,

А в глазах у тебя — огонь, огонь…'

Рифма «ладонь-огонь» была банальной, ритм хромал на обе ноги, но в этом была искренность. Подростковая, максималистская романтика войны, подвига, самопожертвования. Юрка мечтал о героике. О том, чтобы уйти в рассвет с автоматом.

Юра закрыл книжку. Тяжесть легла на сердце.

Этот парень, чье место он занял, был хорошим человеком. Не пустышкой. Он мечтал, чувствовал, пытался творить. И он хотел быть героем.

— Я не украл твою жизнь, — тихо сказал Юра в пустоту комнаты. — Я ее продолжу. Ты хотел огня? Ты его получишь. Только не автоматного. Другого. Огня рампы. Огня искусства. Там тоже можно сгореть, поверь мне. Но там хотя бы не убивают по-настоящему.

Он аккуратно завернул «сокровища» обратно в тряпку и сунул на дно ящика, завалив журналами. Тайник должен оставаться тайником.

Взгляд упал на настенный календарь. 4 июня. Среда.

Археологическая разведка закончена. Результаты: объект исследования — личность романтического склада, склонная к гуманитарным наукам, с легким налетом бунтарства и скрытой тягой к творчеству. Физически здоров, моторика требует коррекции, вредные привычки — в стадии зародыша (купировать).

Материал благодатный. Из этого можно лепить.

Юра встал из-за стола, потянулся до хруста в суставах. Легкость в теле была невероятной. Ему захотелось проверить эту легкость в деле. Не сидеть в четырех стенах, а двигаться.

Он подошел к зеркалу. Поправил воротник рубашки. Пригладил вихор, который никак не хотел лежать ровно.

— Ну что, Юрий Павлович, — сказал он отражению. — Теория закончена. Пора переходить к практике. Сцена ждет.

В этот момент с улицы донесся свист.

Короткий, резкий, с переливом в конце. Два длинных, один короткий.

Память сработала быстрее разума. Тело само дернулось к окну. Этот свист был условным сигналом. Кодом доступа, паролем, который знали только двое.

Лёня.

Юра распахнул окно. В лицо ударил теплый летний ветер.

Внизу, посреди двора, стоял парень в белой майке и синих трениках. Он щурился на солнце, задрав голову к третьему этажу, и крутил на указательном пальце футбольный мяч. Мяч вращался ровно, гипнотически, сливаясь в черно-белое пятно.

Лёня Крапивин. Лучший друг. Человек, с которым Юрка Лоцман делил бутерброды, сигареты, тайны и мечты.

Юра смотрел на него сверху вниз, и сердце сжалось от острой, пронзительной жалости и любви.

Лёня заметил его, широко улыбнулся, показав ряд крепких белых зубов, и махнул рукой:

— Выходи, Лоцман! Харе киснуть! Наши «В» класс уже на коробке, порвем их!

Юра глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом шестьдесят девятого года.

— Сейчас! — крикнул он, и голос его прозвучал звонко, задорно, почти неотличимо от голоса того мальчишки, которым он должен был стать. — Пять минут! Мяч не урони!

Он отшатнулся от окна. Быстро, почти бегом, направился к двери. Археология закончилась. Началась жизнь. И в этой жизни ему предстояло сыграть самый сложный этюд: дружбу с человеком, который обречен, и которого он не имеет права спасать, но обязан любить.

Кеды привычно скользнули на ноги. Кепка на голову. Ключ в карман.

Дверь захлопнулась, отрезая тишину квартиры. Впереди был двор. Колизей его юности.

Юра вылетел из подъезда, щурясь от солнца, которое к полудню раскочегарилось не на шутку. Жара стояла сухая, пыльная, московская. Асфальт уже начал плавиться, и каблуки женских туфель оставляли на нем крошечные, затягивающиеся черной смолой ранки.

Лёня ждал у турника.

Вблизи он казался еще крепче и монументальнее, чем сверху. Широкоплечий, с литыми бицепсами, загорелый до черноты — он все лето проводил то на речке, то на даче, то просто во дворе. Белая майка-алкоголичка обтягивала мощную грудь, на которой блестела капелька пота. Стрижка «бокс» — короткие виски, чуть длиннее на макушке — делала его похожим на молодого призывника, готового хоть сейчас в строй.

Он перехватил мяч, зажал его под мышкой и протянул Юре руку. Ладонь у него была жесткая, шершавая, как наждак. Рукопожатие — не вялое касание пальцев, принятое в офисах будущего, а настоящий мужской краш-тест. Кости хрустнули.

— Здорово, старик, — Лёня улыбался во весь рот, и эта улыбка была такой открытой, такой обезоруживающе честной, что Юра почувствовал укол совести.

— Здорово, Лёнь, — ответил он, стараясь вложить в пожатие ту же силу.

Крапивин отступил на шаг, оглядел друга с ног до головы и присвистнул.

— Ты чего вырядился, как на парад? Рубашка белая, глаженая… Брюки со стрелочками. На свиданку, что ли, намылился? Или в театр собрался?

Юра мысленно чертыхнулся. Он забыл переодеться. Привычка ходить дома и на улицу опрятным сыграла злую шутку. Для дворового футбола его наряд годился так же, как фрак для копания картошки.

— Да мать постирала всё старое, — соврал он на ходу, благо, навык импровизации никуда не делся. — Остался только парадный комплект. Придется аккуратно.