Силвия Плат – Под стеклянным колпаком (страница 30)

Мусорной корзины поблизости я не увидела, так что смяла цветы и засунула их в глубокую белую раковину. На ощупь она оказалась холодной, как могила. Я улыбнулась. Вот так, наверное, складывают трупы в больничном морге. Мои движения в миниатюре повторяли действия врачей и сестер.

Я распахнула дверь первой палаты и зашла, таща за собой тележку. Две медсестры вскочили мне навстречу, и я с удивлением заметила полки и шкафчики с лекарствами.

– Что вам нужно? – строго спросила одна из них. Я не смогла их различить, все они казались на одно лицо.

– Я развожу цветы.

Заговорившая со мной сестра положила мне руку на плечо и вывела меня из комнаты, умело выкатив тележку свободной рукой. Распахнув двустворчатую дверь в соседнюю палату, она с поклоном пропустила меня вперед, после чего исчезла. Чуть вдалеке я расслышала хихиканье, пока дверь не захлопнулась и все смолкло.

В палате стояли шесть кроватей, и все были заняты женщинами. Они сидели, вязали, листали журналы или накручивали волосы на бигуди, при этом непрерывно болтая, словно попугаи в зоомагазине.

Я-то думала, что они будут спать или лежать, бледные и усталые, так что я быстренько обойду всех на цыпочках и расставлю вазы с написанными на лейкопластыре номерами на тумбочки у соответствующих кроватей. Но не успела я начать свой обход, как меня поманила пальцем яркая блондинка с узким вытянутым лицом.

Я подошла к ней, оставив тележку посреди палаты, но по ее нетерпеливому жесту поняла, что она хочет, чтобы я подкатила ее к ней. Что я и сделала с участливой улыбкой.

– Эй, а где мой дельфиниум? – Крупная, обрюзгшая женщина смерила меня орлиным взглядом с другого конца палаты.

Узколицая блондинка нагнулась над тележкой.

– Вот мои желтые розы, – сказала она, – но они все перемешаны с какими-то страшными ирисами.

К двум женщинам присоединились остальные. В их громких голосах слышались недовольство и упрек.

Я было открыла рот, чтобы объяснить, что выбросила букет увядших дельфиниумов в раковину и что вазы, которые я «почистила», смотрелись жалко, потому что там оставалось всего несколько цветочков, поэтому я перебрала букеты, чтобы их заполнить, как двустворчатая дверь распахнулась настежь и в палату влетела сестра, чтобы узнать, что за шум.

– Послушайте, сестра, у меня был большой букет дельфиниумов, который Ларри принес вчера вечером.

– Она испортила мои желтые розы.

Расстегнув на бегу зеленый халат, я сунула его в раковину с увядшими цветами. Потом домчалась до пустынной запасной лестницы, выходящей на улицу, и ринулась вниз через две ступеньки, не встретив ни одной живой души.

– Как пройти к кладбищу?

Итальянец в черной кожаной куртке остановился и показал на аллею позади белого здания методистской церкви. Я помню методистскую церковь. Я была методисткой первые девять лет своей жизни до того, как умер отец, после чего мы переехали и сделались унитаристами.

Прежде чем стать методисткой, моя мама была католичкой. Бабушка, дедушка и тетя Либби являлись ревностными католиками. Тетя Либби отошла от католицизма тогда же, когда и мама, но потом влюбилась в итальянца-католика, так что вернулась в лоно папской церкви.

В последнее время я подумывала о том, не перейти ли мне в католичество. Я знала, что католики считают самоубийство смертным грехом. Но если так, то у них, возможно, найдутся хорошие способы отговорить меня от этого.

Разумеется, я не верила в жизнь после смерти, в непорочное зачатие, в инквизицию, в непогрешимость этого низкорослого папы с обезьяньим личиком или во что-то еще, но мне не требовалось выставлять это напоказ перед священником, я могла бы сосредоточиться на своем грехе, и он помог бы мне покаяться.

Единственная беда заключалась в том, что церковь, даже католическая, не занимает всю твою жизнь. Как бы долго ты ни стоял на коленях и ни молился, все равно надо было есть три раза в день, иметь работу и жить в реальном мире.

Я подумала, что, может, разузнаю, сколько нужно пробыть католичкой, прежде чем стать монахиней, и спросила маму, полагая, что она-то уж должна знать. Мама рассмеялась мне в лицо.

– Думаешь, они вот так сразу возьмут кого-нибудь вроде тебя? Так вот, нужно назубок знать катехизис, символ веры и еще много чего и безоговорочно верить в это. А девушку с твоим характером…

И все же я представляла себе, как поеду к священнику в Бостон. Обязательно в Бостон, поскольку не хотела, чтобы кто-то из священников в моем родном городе знал, что я думала о самоубийстве. Священники – ужасные сплетники.

Я надену все черное и с мертвенно-бледным лицом брошусь на колени перед священником и скажу:

– Святой отец, помогите мне.

Но все это было до того, как люди начали странно на меня смотреть, как медсестры в больнице.

Я была почти уверена, что католики не берут в монахини сумасшедших. Муж тети Либби однажды пошутил насчет того, как к Терезе на обследование прислали монахиню из монастыря. Монахине слышались звуки арфы и голос, беспрестанно повторявший: «Аллилуйя!» Вот только после подробных расспросов она не могла с уверенностью сказать, говорил голос «Аллилуйя» или «Аризона». Монахиня была родом из Аризоны. Кажется, потом ее упекли в сумасшедший дом.

Я опустила черную вуаль до подбородка и прошла в ворота из кованого железа. Я подумала: как странно, что с тех пор, как отца похоронили на этом кладбище, никто из нас ни разу не пришел к нему на могилу. Мама не разрешила нам пойти на его похороны, потому что мы были еще совсем детьми, а он умер в больнице, так что кладбище и даже его смерть всегда казались мне чем-то нереальным.

В последнее время меня одолевало сильное желание каким-от образом возместить отцу все эти годы забвения и начать ухаживать за его могилой. Я всегда была любимицей отца, и казалось вполне уместным, что я надену траур, о котором мама ни разу не задумалась.

Я подумала, что если бы отец не умер, то он рассказал бы мне все-все о насекомых, ведь он преподавал энтомологию в университете. А еще он научил бы меня немецкому, греческому и латыни, которые знал, и тогда я, возможно, стала бы лютеранкой. Отец был лютеранином, когда жил в Висконсине, но в Новой Англии к ним не очень-то хорошо относились, поэтому он сделался неправоверным лютеранином, а потом, как рассказывала мама, суровым атеистом.

Кладбище разочаровало меня. Оно находилось на окраине города, в низине, как какая-нибудь свалка, и когда я шла по посыпанным гравием дорожкам, я чувствовала запах лежавших вдали соляных болот.

Старая часть кладбища оказалась такой, какой ей и следовало быть: с потертыми плоскими надгробиями и заросшими лишайником памятниками. Но скоро я поняла, что отца, наверное, похоронили в новой части кладбища с датами смерти, относящимися к 1940-м годам.

Надгробия в новой части были простыми и дешевыми, то и дело виднелись могилы, выложенные мрамором, похожие на прямоугольные ванны, заполненные землей, и ржавые металлические вазы, полные искусственных цветов, торчавшие там, где приблизительно располагался пупок покойного. Из низко нависших серых туч начал накрапывать мелкий дождик, и мне стало очень тоскливо. Я никак не могла отыскать могилу отца.

Низкие косматые тучи неслись со стороны моря над коттеджными поселками и болотами, и капли дождя оставляли темные пятна на черном дождевике, который я купила утром. Холодная сырость пробирала меня до костей.

Я спросила у продавщицы:

– А он водоотталкивающий?

И она ответила:

– Дождевики не бывают водоотталкивающими. Они водонепроницаемые.

А когда я поинтересовалась, что такое «водонепроницаемые», она сказала, что мне лучше купить зонтик.

Но на зонтик у меня денег не хватило. Со всеми этими поездками на автобусе в Бостон и обратно, орешками, газетами, книжками по психопатологии и путешествиями в свой родной город у моря от моих нью-йоркских накоплений почти ничего не осталось. Я решила, что когда мой банковский счет истощится, вот тогда я и сделаю это, и в то утро потратила все остатки на черный дождевик.

И тут я увидела отцовское надгробие. Оно стояло вплотную к другому надгробному камню, голова к голове, как люди лежат в благотворительной больнице, когда совсем не хватает места. Надгробие было из пятнистого розового мрамора, цвета консервированного лосося, и на нем читалось лишь имя отца и чуть пониже – две даты, разделенные черточкой.

У подножия камня я разложила охапку сбрызнутых дождем азалий, которые нарвала с куста у ворот кладбища. Тут у меня подкосились ноги, и я бессильно уселась на мокрую траву. Я не могла понять, почему так горько плачу.

Я вдруг вспомнила, что, когда отец умер, я ни разу не заплакала. Мама тоже не плакала. Она просто улыбнулась, сказав, что судьба сжалилась над ним и он отмучился, ведь если бы он остался жить, то до конца дней пробыл бы калекой-инвалидом. Он бы этого не вытерпел, он бы лучше умер, чем допустил такое.

Я прижалась лицом к гладко облицованному мрамору и с ревом выплакала горечь утраты холодным соленым дождем.

Теперь я знала, как все это проделать.

В то же мгновение, когда вдали стих визг автомобильных шин и смолк рев мотора, я выскочила из постели и быстро натянула белую блузку, зеленую юбку в обтяжку и черный дождевик. Дождевик еще не просох со вчерашнего дня, но скоро это перестанет вообще что-то значить.