Силвия Плат – Под стеклянным колпаком (страница 29)

– А из какого ружья?

– Из отцовского дробовика. Он у него всегда заряжен. Когда-нибудь мне все всего-то и надо будет, что зайти к нему в кабинет и… – Каль поднес палец к виску и скорчил рожицу. – Щелк! – Он выпучил бледно-серые глаза и уставился на меня.

– А твой отец, случайно, не живет рядом с Бостоном? – лениво спросила я.

– Не-а, он обитает в Клактоне. Он англичанин.

Джоди и Марк, держась за руки, подбежали к нам. С них стекала вода, и они принялись стряхивать с себя капли, словно два влюбленных щенка. Мне показалось, что наш разговор услышат слишком много свидетелей, поэтому я встала и притворно зевнула.

– Пойду-ка я поплаваю.

Общество Джоди, Марка и Каля начинало давить мне на нервы, словно тяжелая деревянная колода на рояльные струны. Я боялась в какой-то момент не выдержать и начать рассказывать, что я не могу читать и писать и что я, наверное, единственный человек, который целый месяц не сомкнул глаз и до сих пор не умер от истощения.

Казалось, нервы мои дымились, как горящие рашперы и раскаленное солнцем шоссе. Все вокруг – пляж, мыс, море и скала – колыхалось у меня перед глазами, словно театральный занавес. Мне стало интересно, в какой точке пространства глупая бутафорская синева неба сменяется чернотой.

– Ты тоже поплавай, Каль. – Джоди игриво подтолкнула его.

– Ой, нет, – Каль зарылся лицом в полотенце. – Слишком холодно.

Я зашагала к воде. Под яркими, отвесно падающими полуденными солнечными лучами море казалось милым и приветливым.

Я подумала, что безболезненнее всего – это утопиться, а вот сгореть заживо – хуже некуда. Некоторые зародыши в банках, которых мне показывал Бадди Уиллард, по его словам, были с жабрами. Они находились на той стадии развития, когда напоминали рыб.

Мою ногу окатила мелкая, грязная волна с обильно плававшими в ней конфетными фантиками, апельсиновыми шкурками и водорослями. Позади я услышала глухие удары по песку: ко мне подбежал Каль.

– Поплыли вон к той скале, – показала я рукой.

– Ты что, спятила? До нее же целый километр.

– А тебе что, слабо? – спросила я.

Каль взял меня за локоть и потащил к воде. Когда мы зашли по пояс, он толкнул меня вниз. Я вынырнула, расплескивая воду, глаза у меня щипало от соли. Внизу вода была зеленой и полупрозрачной, как кусок кварца.

Я поплыла по-собачьи, не отводя взгляда от скалы. Каль медленно плыл кролем. Через какое-то время он высунул голову и заплескался на месте.

– Не могу больше, – тяжело пропыхтел он.

– Ладно, возвращайся.

Я подумала, что продолжу плыть прочь от берега, пока у меня не останется сил, чтобы вернуться. Когда я гребла вперед, сердце бухало у меня в ушах, как глухое постукивание двигателя.

Я есть, я есть, я есть.

В то утро я попыталась повеситься.

Как только мама ушла на работу, я взяла шелковый пояс от ее желтого халата и в янтарном полумраке спальни соорудила из него петлю с узлом, затягивавшимся от движения вверх и вниз. На это у меня ушла масса времени, потому что узлы вязать я не умела и понятия не имела, как сделать такой, который не подведет. Потом я стала лихорадочно искать место, куда прицепить конец пояса.

Беда в том, что в нашем доме были какие-то неправильные потолки. Низкие, белые и ровно оштукатуренные, без бросавшихся в глаза крюков для светильников или деревянных балок. Я с тоской подумала о доме, где жила бабушка, прежде чем продала его и переехала жить к нам, а потом к тете Либби.

Бабушкин дом был построен в изящном стиле девятнадцатого века – с высокими потолками, массивными люстрами, уходящими ввысь стенными шкафами с прочными рейками для вешалок и чердаком, куда никто никогда не заходил, забитым сундуками, клетками для попугаев и портновскими манекенами, с несущими балками, толстыми, как корабельные мачты. Но это был старый дом, и она его продала, а я не знала никого, кто бы жил в похожем доме.

После долгого унылого разгуливания с поясом на шее, болтавшимся, как желтый кошачий хвост, я так и не нашла, куда его привязать, села на краешек маминой кровати и попыталась туго затянуть петлю руками.

Но всякий раз, когда я затягивала пояс так туго, что у меня шумело в ушах и кровь бросалась в лицо, мои руки слабели, отпускали петлю, и я снова приходила в себя.

И тут я поняла, что у моего тела имелась масса всяких уверток, например, что мои руки бессильно обвисали в решающий момент, вновь и вновь спасая меня. Вот если бы я могла полностью распоряжаться своим телом, я бы умерла в одну секунду. Мне оставалось лишь просто заманить его в западню, используя весь свой разум, иначе оно бессмысленно запрет меня в своей дурацкой клетке еще лет на пятьдесят. А когда люди узнают, что я окончательно спятила – а это рано или поздно случится, несмотря на то что мама держит язык за зубами, – они уговорят ее отправить меня в сумасшедший дом, где меня смогут вылечить. Вот только мой случай лечению не поддавался.

В свое время я купила в аптеке несколько популярных книжек по психопатологии и сравнила свои симптомы с описанными в них. Само собой разумеется, мои симптомы полностью совпадали с самыми безнадежными случаями.

Единственное, что я могла читать кроме желтых газеток, – это книги по психопатологии. Благодаря им словно оставалась открытой какая-то узенькая дверца, так что я могла узнать о своей болезни все, что надо, и покончить с ней надлежащим способом.

После фиаско с повешением я долго раздумывала, не бросить ли мне все и сдаться врачам. И тут вспомнила доктора Гордона и устройство для шоковой терапии в его частной клинике. Как только меня упрячут в психушку, меня станут постоянно подключать к этой машинке.

Потом я представила, как день ото дня меня станут навещать мама, брат и друзья, надеясь, что я поправлюсь. Потом их посещения сделаются все реже, и они оставят всякую надежду. Они постареют. И забудут меня.

К тому же они обеднеют. Сперва они захотят, чтобы за мной был самый лучший уход, и потратят все деньги на частную клинику вроде той, что у доктора Гордона. Наконец, когда деньги иссякнут, меня переведут в бесплатную больницу, где сотни людей вроде меня содержатся в огромной клетке в подвале.

Чем безнадежнее у тебя болезнь, тем дальше тебя упрятывают.

Каль развернулся и плыл к берегу.

Я наблюдала, как он медленно выбирается из доходившей ему до шеи воды. На стыке грязно-зеленого песка и бьющихся о берег светло-зеленых волн на мгновение показалось, что его тело разрезано пополам, как у белого морского червя. Затем оно полностью выползло из зелени моря на серо-зеленый берег и затерялось среди многих десятков других червей, которые извивались или просто валялись между морем и небом.

Я погребла руками по воде и постучала ногой о ногу. Похожая на остроконечную половинку яйца скала вроде бы не стала ближе, чем когда мы с Калем смотрели на нее с берега.

И тут я поняла, что плыть до самой скалы бессмысленно, поскольку мое тело воспользуется этим поводом, чтобы вылезти на сушу и полежать на солнце, собираясь с силами для обратного пути. Оставалось одно – утопиться здесь и сейчас. Поэтому я остановилась.

Я прижала руки к груди, резко пригнула голову и нырнула, раздвигая воду локтями. Вода давила мне на барабанные перепонки и на сердце. Я крутилась, чтобы погрузиться глубже, но не успела понять, где нахожусь, как вода буквально выплюнула меня под солнечные лучи, и мир ослепительно засверкал вокруг меня, словно россыпи синих, зеленых и желтых самоцветов.

Я терла глаза и тяжело дышала, как после сильного напряжения, но без усилий держалась на воде.

Я ныряла снова и снова, и всякий раз выскакивала на поверхность как пробка. Серая скала издевалась надо мной, качаясь на волнах легко, как спасательный круг. Я поняла, что потерпела поражение.

И повернула назад.

Цветы кивали мне, словно ярко одетые умненькие дети, когда я катила их по коридору. В своем серовато-зеленом волонтерском наряде я чувствовала себя никому не нужной дурой, в отличие от одетых в белые халаты врачей и сестер или даже уборщиц в коричневом со швабрами и ведрами с грязной водой, безмолвно проходивших мимо меня.

Если бы мне платили, неважно сколько, я, по крайней мере, считала бы это нормальной работой. Но все, что я получала за то, что целое утро развозила журналы, конфеты и цветы, – это бесплатный обед.

Мама сказала, что вылечиться от избыточных мыслей о себе можно, лишь помогая тем, кому хуже, чем тебе, так что Тереза пристроила меня волонтером в местную больницу. Это оказалось не очень легко, потому что волонтерством хотели заниматься все состоявшие в союзе домохозяек женщины, но мне повезло, поскольку многие из них уехали отдыхать. Я надеялась, что меня отправят в палаты с действительно тяжелыми больными, которые сквозь мое застывшее и онемевшее лицо разглядят, что я желаю им добра, и будут за это благодарны. Но возглавлявшая волонтеров светская дама из нашей церкви бегло посмотрела на меня и заявила:

– Вас – в родильное отделение.

Поэтому я поднялась в лифте на третий этаж в родильное отделение и доложилась старшей сестре. Она выдала мне тележку с цветами. Мне надо было поставить именно те вазы именно у тех кроватей именно в тех палатах и не ошибиться.

Но не успела я доехать до двери первой палаты, как заметила, что многие цветы уже обвисли и побурели по краям. Я подумала, какое же уныние охватит только что родившую ребенка женщину, когда она увидит, что кто-то плюхнул ей под нос огромный букет увядших цветов. Поэтому я подкатила тележку к висевшей в коридорной нише раковине и начала вынимать все увядшие цветы. Затем я вытащила все начинавшие увядать цветы.