Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 19)

– Он ходит в наше отделение к доктору Резнику, – говорю я, – но карта на него пока не заведена, поэтому ничего сказать не могу. Так, значит, у него это недавно началось?

Дотти передергивает плечами.

– Знаю только, что на прошлой неделе он до смерти напугал Иду Клайн из машбюро, рассказав ей о женщине из отделения дерматологии: ее, красную и раздувшуюся, как слон, от какой-то тропической болезни, привезли туда в инвалидной коляске. Ида после этого есть не могла. У той болезни есть название, ею болеют те, кто околачивается возле трупов. Некро… некрофилы. Они черт-те до чего доходят – даже выкапывают трупы на кладбищах.

– Вчера я писала отчет об обследовании одной женщины, – сообщаю я. – Похоже на то, о чем ты говоришь. Она не могла поверить, что ее дочь умерла, и все время ее где-то видела: в церкви, у бакалейщика. Ходила на кладбище через день. А однажды, по ее словам, дочка явилась к ней в белой кружевной рубашке и попросила больше не плакать: на небе ей якобы хорошо, там о ней заботятся и все просто прекрасно.

– Интересно, как это лечится? – задумывается Дотти.

Заказав десерт, мы сидим в больничном кафетерии за большим столом и подписываем открытку для мисс Эмили с пожеланиями скорейшего выздоровления. Я вижу, как дождь длинными струями бьет в окна, выходящие в больничный двор. Несколько богатых дам обустроили этот дворик, и теперь он похож на сад: в нем появились трава, деревья и цветы, а доктора и сестры во время еды видят за окнами не одни кирпичные стены и гравий, а красивый пейзаж. Правда, не сейчас: за стекающими по стеклу потоками воды невозможно различить даже просто зеленый цвет.

– Ну что, девочки, решили остаться? – голос Коры дрожит, словно желе, которое она ест. – А я не представляю, как мама проведет эту ночь одна. Вдруг отключат свет, тогда она и ногу может сломать, если полезет в подвал за свечами, да и крыша у нас никуда не годится – даже при небольшом дождике заливает чердак…

– Не глупи, Кора, – решительно заявляет Дотти. – Ты же утонешь, если отправишься домой в такую хлябь. Пойдешь завтра утром и найдешь мать в добром здравии, а ураган к тому времени будет бушевать уже в ста милях отсюда, где-нибудь в Мэне.

– Взгляните! – говорю я, чтобы отвлечь Кору. – К нам с подносом идет миссис Рафферти. Дадим ей подписать открытку.

Не успеваем мы махнуть ей руками, как миссис Рафферти сама замечает нас и прямиком, как одномачтовый фрегат, направляется к нашему столу на всех парусах. Серьги в виде стетоскопов покачиваются и позвякивают в ее ушах, не суля ничего хорошего.

– Девочки, – обращается она к нам, увидев на столе раскрытое поздравление, – не хочу быть вестником, приносящим дурные новости, но должна сказать, что эта открытка не понадобится.

Кожа Коры под веснушками становится землисто-серой, она так и не доносит до рта ложку с клубничным желе.

– Эмили Руссо скончалась менее часа назад. – Миссис Рафферти на мгновение склоняет голову, а потом резко ее поднимает, демонстрируя стойкость духа. – Все вы, девочки, как и я, знаете, что это к лучшему. Она отошла легко, поэтому не надо впадать в уныние. У нас есть, – тут миссис Рафферти кивает в сторону залитого дождем окна, – другие пациенты, о которых нужно заботиться.

– Выходит, мисс Эмили, – спрашивает Дотти, с необычайной сосредоточенностью размешивая сливки в кофе, – она была одна в свой смертный час?

Миссис Рафферти нерешительно молчит.

– Нет, Дороти, – наконец произносит она. – Нет. Она была не одна. Билли Монихен оставался с ней до самого конца. Дежурная медсестра сказала, что он был словно не в себе, так его тронула судьба старой дамы. Он сказал сестре, – прибавляет миссис Рафферти, – что мисс Эмили его тетя.

– Но у мисс Эмили не было ни сестер, ни братьев, – протестует Кора. – Нам Минни говорила. У нее никого не осталось.

– Как бы там ни было, – миссис Рафферти явно старается закрыть тему, – как бы там ни было, юноша очень переживал. Эта ситуация вывела его из себя.

Из-за ужасного ливня и сильного ветра, словно имевших целью уничтожить город, пациентов в тот день больше не было. Никого, кроме старой миссис Томолилло. Как только мисс Тейлор вышла, чтобы принести две чашечки кофе из автомата, в кабинет ворвалась миссис Томолилло – разгневанная, промокшая до костей и похожая на ведьму в черном шерстяном платье, которое носила круглый год. Она размахивала кипой промокших бумаг и кричала:

– Где доктор Крисмас? Где он, хочу я знать?!

Мокрые бумаги оказались историей болезни, которую ни под каким видом не разрешалось выдавать на руки пациенту. Бумаги перепутались: записи красными, синими и зелеными чернилами, сделанные врачами, которых посещала миссис Томолилло, стали похожи на какую-то безумную радугу и, когда я взяла их в руки, начали ронять разноцветные капли.

– Здесь все сплошная ложь! Ложь, ложь! – брюзжит миссис Томолилло, не давая мне вставить слово.

– Какая ложь, миссис Томолилло? – спрашиваю я отчетливым громким голосом, так как женщина туга на ухо и отказывается носить слуховой аппарат. – Я уверена, что доктор Крисмас…

– Все, что он здесь написал, – ложь. Я порядочная женщина, мой муж умер. Дайте мне только до него добраться, я ему все выскажу…

Я бросаю быстрый взгляд в сторону коридора. Миссис Томолилло угрожающе сжимает кулаки. Мужчина на костылях с одной пустой штаниной, аккуратно подвернутой у бедра, проходит, покачиваясь, мимо двери. За ним идет санитар из ампутационного отделения, волоча за собой розовый искусственный протез ноги и половину искусственного туловища. Зрелище этой маленькой процессии несколько усмиряет миссис Томолилло. Ее руки безвольно падают по бокам, утонув в складках широкой черной юбки.

– Миссис Томолилло, я обязательно поговорю с доктором Крисмасом. Не волнуйтесь, здесь какая-то ошибка. – У меня за спиной грохочет оконная рама, будто огромный, окоченевший на ветру великан рвется к теплу. Дождь хлещет по стеклу, словно разряжает пистолет.

– Ложь… – шипит миссис Томолилло, теперь ее голос звучит тише, как снятый с огня чайник. – Скажите ему.

– Обязательно скажу. Да, вот еще, миссис Томолилло…

– Что? – Она замирает в дверях, черная и зловещая, как одна из Мойр, застигнутая в момент своей вечной работы.

– Что сказать доктору Крисмасу, если он спросит, где вы взяли историю болезни?

– Там внизу, – бесхитростно отвечает она. – В помещении, где хранятся все карты. Я попросила, и мне дали.

– Ясно. – Я читаю на истории болезни миссис Томолилло номер, написанный несмываемыми чернилами: 93625. – Все ясно. Спасибо, миссис Томолилло.

Кажется, что здание нашей больницы с крепким бетонным фундаментом и стенами из кирпича и камня сотрясается до самого основания, когда мы с Дотти коридорами первого этажа идем к проходу в кафетерий в главном корпусе, чтобы съесть горячий ужин. Отовсюду, по всему городу, вблизи и издалека, громкие и не очень, доносятся звуки сирен «Скорой помощи», пожарных и полицейских машин. Парковка у приемного покоя забита каретами «Скорой помощи» и частниками из пригородов, привезшими людей с сердечными приступами, коллапсом легкого, с приступами непрекращающейся истерии. В довершение всего отключается электричество, и нам приходится ощупью продвигаться в полутьме. Слышатся распоряжения докторов и интернов, белыми призраками скользят медсестры, мелькают туда-сюда каталки со стонущими, вопящими или молчащими людьми. И в этой суматохе вверх-вниз по неосвещенной лестнице между первым и вторым цокольными этажами мечется знакомая фигура.

– Это кто? Он?

– Ты кого имеешь в виду? – допытывается Дотти. – Ничего не вижу – хоть глаз выколи. Мне нужны очки.

– Билли. Из регистратуры.

– Наверно, ему пообещали двойную оплату за форс-мажорные обстоятельства, – говорит Дотти. – В таких тяжелых условиях важна каждая пара рук.

По неизвестной причине я не рассказываю Дотти о визите миссис Томолилло.

– А он неплохой парень, – развиваю я тему Билли, вместо того чтобы говорить о миссис Томолилло, Эмили Руссо, Иде Клайн и женщине со слоновой болезнью.

– Неплохой, – иронически соглашается Дотти. – Если тебе нравятся вампиры.

Мэри Эллен и Дотти сидят, поджав ноги, на койке в крыле третьего этажа и пытаются играть в социальный пасьянс при свете раздобытого кем-то карманного фонарика, когда в коридор вбегает Кора, направляясь к нам, уже разложившим постели.

Дотти кладет красную девятку на черную десятку.

– Узнала что-то о маме? Крыша на месте?

Даже в бледном свете карманного фонарика видно, что глаза Коры расширены, а в уголках поблескивают слезы.

– Все в порядке? – наклоняется к ней Мэри Эллен. – Ничего не случилось? Ты белая как полотно.

– Случилось… не с мамой, – выдавливает из себя Кора. – Я к ней не попала – движение перекрыто. Это с тем молодым человеком… с Билли.

Все вдруг замолкают.

– Он все бегал по лестницам, – голос Коры дрожит от слез, можно подумать, что она рассказывает о младшем брате или другом близком человеке. – Вверх-вниз, вверх-вниз с историями болезней, и это в полной темноте. И так торопился, что перескакивал через две, три ступени и в конце концов упал. Перелетел целый пролет…

– Где он? – спрашивает Дотти, медленно опуская руку с картами. – Где он сейчас?

– Где он? – Кора повышает голос. – Да он умер.