Сильвия Лайм – Султан Эфир (страница 23)

— Когда-то много лет назад первых вентусов действительно создал Страдающий Айлгвин. По легенде, — кивнул Эфир, пока я с изумлением разглядывала дивных существ. И внутренне радовалась, что хоть в Подлунном цветке вентусов не звали демонами. Рудисы и игнисы таким похвастаться не могли. — Но затем Айлгвин погиб. И с тех пор вентусы тоже потеряли бессмертие.

Я нахмурилась. Ну никак не укладывалось у меня в голове, что жизнь людей и богов может быть так тесно переплетена.

Но приходилось признать, что этот мир дышал волшебством. И нужно было к этому привыкнуть.

— Значит, рано или поздно вентусы полностью исчезнут? — спросила я, и внутри стало как-то ужасно грустно.

Четыре маленьких создания казались удивительными и прекрасными. Мысль о том, что они могут навсегда покинуть этот мир, причиняла боль.

Эфир бросил на меня короткий взгляд, а затем сел на корточки, протянул руку вперед ладонью вверх. И тут же один из вентусов прыгнул на нее, радостно закружившись в воздухе. Мне даже показалось, что на его круглом лице, которое почти полностью занимали одни глаза, появилась веселая ленточка улыбки.

А еще ладонь Эфира в тот же миг раскрасилась татуировкой грифона. Серебристо-белая птица протянула на нее свое крыло так, что перья перекрыли даже пальцы. Теперь вентус плясал над крылом грифона.

— Они исчезнут, как только исчезнут все белые грифоны, — ответил Эфир. — Возможно, некоторое время после моей гибели жизнь вентусов смогут поддерживать коричневые грифоны и черные. Но новых уже не создаст никто. Рано или поздно они исчезнут. И жизнь в Подлунном цветке остановится. Чаровоздушная магия без вентусов тоже потихоньку исчерпает себя, и наш народ рассеется между людьми огня, воды и земли.

С этими словами Эфир встал, аккуратно скинув вентуса на его место, и, распахнув дверцу кареты, усадил меня внутрь. А я все никак не могла уловить самую важную мысль из всего того, что он мне только что сказал.

Но едва карета взлетела в воздух, как меня словно током ударило.

— Так ты, белый грифон, получается, можешь сам создавать вентусов, как ваш погибший бог?

Эфир улыбнулся, опершись локтем о поручень на дверце внутри кареты, и посмотрел в окно — туда, где уже плясали белые облака.

Его снежные волосы трепал легкий ветерок, а лицо казалось спокойным. Вот только губы улыбались, но глаза — нет. В темно-синем небе его радужек застыла древняя привычная грусть.

— Да, могу. Более того, это моя обязанность.

— И… если ты умрешь, — начала я, складывая в уме мозаику из услышанного, — духи исчезнут, лодки перестанут плавать, купол над султанатом рассыплется и…

— Да, — кивнул он. — Да и весь Подлунный цветок перестанет быть цветком. Скала не удержится без вентусов в том положении, в котором находится. Вся наша земля пропитана чаровоздушной магией. В каждом из нас — кровь ветров, Саша. Так мы созданы Айлгвином.

— Но это же бред! — воскликнула я, не удержавшись. Большие синие глаза султана широко распахнулись. Похоже, он не привык к такой грубости возле своего султанского великолепия. — Держать жизнь целого государства на одном человеке! Как это возможно вообще?

Ответ мне не понравился.

— Это не совсем так, — пожал плечами Эфир, дернув уголком губ. — Чаровоздушники ухаживают за вентусами, в обязанности коричневых и черных грифонов входит охрана больших территорий, на которых живут духи воздуха. Сила вентусов подпитывается и восполняется мощью тысяч воздушных магов. Но создать новых… не сможет никто. Это правда.

Я резко выдохнула, сложив руки на груди и откинувшись к спинке кареты.

— Тебя ежесекундно должны охранять десятки яроганов, если ты последний из этих ваших бесценных белых грифонов, — буркнула я.

— Они и охраняют, — улыбнулся Эфир. — Просто ты не видишь их. За нами по пятам постоянно следуют яроганы и черные грифоны. Даже сейчас в небе. Смотри.

Он вдруг резко встал со скамейки, опустившись на одно колено, распахнутой ладонью с силой прижал меня к стене и… распахнул дверцу настежь.

Прохладный порыв ветра влетел в карету, взметнув шторки и скинув несколько подушек на пол. А я увидела совсем рядом с собой бесконечность небес и бездну воздуха, в которую могла в любой момент упасть.

Там, далеко внизу, сменяли друг друга изумрудные поля и леса, где-то на горизонте в солнечном свете виднелись ледяные горы. А в десятке метров в стороне через облака ныряли, появляясь и вновь исчезая, громадные черные грифоны. Они были очень большими! Но, если приглядеться, все же меньше, чем Эфир в своем зверином обличье.

Антрацитовые перья сверкали на солнце серебром и медью, когти и клювы этих существ различались по цвету от особи к особи. У кого-то они были черными, как оперение, у кого-то — серыми, серебристыми и даже белыми.

Показав мне свою стражу, Эфир закрыл дверь и уселся рядом как ни в чем не бывало.

Только у меня сердце готово было вывалиться наружу через дыру в груди, которая, как пить дать, должна была остаться от прикосновения его руки.

Вся кровь, похоже, отлила от кожи, решив напоследок сконцентрироваться на подкрадывающемся инфаркте.

Эфир же сложил ногу на ногу, покачивая верхней и глядя в потолок. Затем искоса посмотрел на меня и весело спросил:

— Испугалась?

— Нет, что ты, — слегка заикаясь, ответила я, представляя в красках, что я белая грифоница, которая, как самка богомола, откусывает голову самцу.

Султан хохотнул разок, глядя на меня, затем второй, а потом раскатисто рассмеялся, хватая меня в охапку и прижимая к себе.

— Ну перестань так на меня смотреть! — веселился он. — Я никогда не дал бы тебе упасть. Да ты и сама себе бы не дала, просто еще не готова это понять и признать.

— Отстань, а то я тебя придушу, — выдавила тихо, не в силах отвести взгляд от его лица, которое в этот момент казалось самым красивым на свете.

Он смеялся. Искренне. И казался по-настоящему счастливым.

Это рождало внутри меня очень странное, необъяснимое чувство.

И сколько бы я ни упиралась, он все равно прижимал меня и не отпускал, а когда перестал смеяться, опустился и накрыл мои губы своими, выбив все мысли из головы и дыхание из груди.

Несколько мгновений он держал крепко, а затем вдруг его руки расслабились, но губы никуда не исчезли. Только поцелуй перестал быть насильственным, из жесткого и насмешливо-властного превратившись в мягкий, как утренний ветер, наполненный рассветным солнцем и запахом распускающихся цветов. Его губы ласкали меня, щекоча и дразня, успокаивая и рождая внутри торнадо с неотвратимостью и вкусом медово-янтарной зари. И из-под полуприкрытых век я видела, как еле заметно светится колдовская татуировка Эфира.

Прийти в себя мне удалось не сразу, но я все же оттолкнула султана, через силу надавив на его грудную клетку. Руки отказывались подчиняться. Но султан лишь улыбнулся и легко послушался, прервав поцелуй и взглянув в окно.

Домой мы вернулись так же быстро, как и прилетели на цветочную поляну. В своих покоях Эфир с улыбкой поцеловал мою руку, а затем неторопливо, не сводя с меня темно-синего пронзительного взгляда, коснулся тыльной стороной моей кисти своего лба.

Я замерла, смутно припоминая, что подобным образом султан приветствовал лишь свою мать. Султаншу Ягайну фер Шеррад из геноса Белого Солнца. Он ничем не объяснил своих действий, и мне оставалось лишь догадываться, что это означало. Но вряд ли то, что Эфир относился ко мне так же, как к своей родительнице. Скорее, он с точки зрения этикета показывал, что для него мой статус равен статусу матери повелителя султаната.

А это уже совсем за гранью.

Меня бросило в жар от этой мысли, но я поспешила отогнать ее. Скорее, султан лукавил, пока никто не видит его действий. Вряд ли он сумел бы повторить подобный жест уважения при своем дворе и тем более при матери.

Решив таким образом, я совершенно успокоилась и даже улыбнулась, когда Эфир со множеством извинений за срочные дела покидал наши общие покои, к моей единоличной радости.

Оставшись в одиночестве, сперва я хотела расслабиться и отдохнуть, но затем мне в голову пришла любопытная мысль. Что, если в покоях Эфира тоже есть вентусы, которых я не видела прежде? Может, они и сейчас мне не показываются, потому что чувствуют мое внутреннее отторжение. Поэтому, чтобы занять себя чем-нибудь в отсутствии султана, я приопустила веки и стала рисовать пальцем в воздухе символ открытого глаза.

В первые мгновения ничего не получалось, но через пару напряженных минут символ зажегся серебристо-белым цветом, вспыхнул и опал.

В тот же миг вся комната словно наполнилась жизнью. Нет, сперва все еще казалось, будто я здесь одна, но стоило приглядеться, как оказалось, что чуть ли не из каждого угла на меня поглядывают большие умные полупрозрачные глаза.

Вот за статуей, поддерживающей своды громадного потолка, прячется маленький пушистый дымок в форме шара. Он держится лапками за мрамор и смотрит на меня хитро и с любопытством. А золотые прожилки в статуе от его прикосновений переливается огоньками.

Вот другой вентус сидит, свесив ножки-ветерки, на массивной люстре под потолком. Сейчас крупные кристаллы не горят, но теперь я понимаю, что, если подать сигнал вентусу, он зажжет в колдовских камнях огонь.

И так еще множество разных артефактов и, казалось бы, простых вещей в комнате на самом деле были наполнены жизнью.