Silvestr Official – Нити мёртвых душ / Sacred Thread's / История 2 (страница 2)
Она посмотрела в зеркало. В её карих глазах не было ни страха, ни сомнения. Только спокойная, ледяная решимость. Она приставила остриё к левому уголку своих губ. Правый ей казался неудобным для работы правой рукой.
– Т-теперь… ты б-будешь улыбаться в-всегда, – прошептала она своему отражению.
Движение было быстрым и точным. Острая, жгучая боль, за которой тут же хлынула тёплая, алая струйка. Она не закричала. Не изменила в лице. Она лишь провела лезвием чуть в сторону, разрезая кожу на сантиметр. Потом повторила с правой стороной, действуя уже левой рукой, менее ловко, из-за чего разрез получился чуть длиннее и неровнее.
Кровь стекала по её подбородку, капала на белоснежную раковину, создавая идеальные багровые круги. Она смотрела на своё новое лицо. Искажённое, окровавленное, но с той самой, наконец-то достигнутой, вечной улыбкой. «Глаза Glasgow». В этот момент она чувствовала не боль, а триумф. Она победила своё непослушное тело.
Именно так и нашла её мать. Она не закричала. Не бросилась помогать. Она замерла в дверях, и на её бесстрастном лице впервые появилось что-то похожее на эмоцию – не ужас, а холодное, бездонное отвращение. Осознание, что её проект по созданию идеального, стерильного существа окончательно провалился. Продукт оказался бракованным на фундаментальном уровне.
– Ты неисправима, – констатировала мать, и её голос прозвучал как приговор. – Мне требуется профессиональная помощь, чтобы тебя… локализовать.
ПЕРВАЯ ПСИХУШКА
Её привезли в частную клинику «Оберон», место, куда богатые люди сдают своих «неудобных» родственников. Это не было похоже на больницу. Это был шикарный санаторий с решётками на окнах и улыбающимся, пустым взглядом медперсонала.
Её положили в палату с мягкими стенами. Первый сеанс «терапии» был посвящён её «улыбке».
– Мы исправим это, дорогая, – говорил врач, пока медсестра готовила шприц. – Твоё лицо должно выражать то, что ты чувствуешь на самом деле.
Они насильно кололи её нейролептиками, превращавшими мысли в густой, вязкий туман. Они пытались зашить разрезы, но швы плохо приживались, и рубцы всё равно остались, два бледных, растянутых шрама, придававших её лицу жутковатое, кукольное выражение.
Именно там, в этой «клинике», Луми поняла главное. Все они – врачи, мать, санитары – были одинаковыми. Они хотели загнать её в свои рамки, заставить играть по их правилам. Они называли её безумной, потому что не могли принять её истинную, прекрасную природу.
Она научилась притворяться. Отвечала на их дурацкие тесты «правильно» с помощью своей феноменальной памяти и интеллекта. Она изображала «ремиссию», «раскаяние». Она смотрела на них своими карими глазами и говорила ровным голосом (заикание она в себе подавила на время): «Я понимаю, что была неправа. Я хочу выздороветь».
Через полтора года её выпустили. Мать, выглядевшая постаревшей на десять лет, молча забрала её. На прощание врач сказал: «Избегайте стрессов».
Луми вышла на свободу, унося с собой два новых, бесценных знания.
Её безумие – это не болезнь, а её сущность, и его нужно лелеять.
Чтобы выжить в их мире, нужно быть хитрой, как лиса. Нужно носить маску. Всегда.
Она села в машину к матери, притворяясь сломленной. А в голове уже рождался новый, более совершенный план. План, в котором не будет места ошибкам. План, в центре которого скоро окажется кое кто…
Луми аккуратно разровняла землю ногой, сделав место захоронения неотличимым от остального пустыря. Она бросила последний взгляд на свою работу. Всё чисто. Идеально.
Она вернулась в цех, собрала окровавленные инструменты в герметичный пакет, который позже сожжёт на свалке на окраине Нитей. Она сняла перчатки, вывернув их наизнанку, и убрала в тот же пакет. На её лице не было ни усталости, ни напряжения. Лишь лёгкая удовлетворённость, как у человека, закончившего уборку.
Дорога домой заняла не больше двадцати минут. Она шла не торопясь, её высокая фигура в бесформенной кофте не привлекала внимания. Она была тенью, частью пейзажа сонного города.
Её дом – невзрачная двухкомнатная квартира в панельной пятиэтажке – был образцом стерильного порядка, достойного одобрения её матери. Чистые, почти голые стены. Никаких лишних вещей, никаких украшений. Ничто не должно было отвлекать. Ничто не должно было нести на себе отпечаток личности. Это была идеальная маскировка.
Луми зашла в ванную, тщательно вымыла руки и лицо с обычным туалетным мылом. Она посмотрела в зеркало на своё отражение, на те самые шрамы в уголках губ. «Улыбка». Она не пыталась ей управлять. Она просто была.
Затем она прошла на кухню. Повесила свою кофту на спинку стула. Подошла к холодильнику и достала оттуда куриное филе, помидор и пакет замороженной стручковой фасоли. Её движения были спокойными и выверенными.
Она включила плиту, поставила на огонь сковороду, плеснула немного масла. Пока оно нагревалось, она ровными, точными движениями нарезала курицу на аккуратные кубики. Мысли её были ясны.
Мясо. Оно всегда такое… послушное. Не кричит. Не смотрит. Просто… поддаётся.
Она высыпала курицу на раскалённую сковороду. Шипение заполнило кухню, приятный, живой звук. Луми помешала содержимое лопаткой, наблюдая, как кусочки белка меняют цвет с розового на белый.
Он любит… наверное, домашнюю еду. Д-добрые люди т-так любят. Н-надо будет… у-узнать.
Она добавила на сковороду фасоль и помидор. Пар поднялся ей в лицо, но она не отстранилась. Она стояла, методично помешивая свой ужин, в то время как под ногтями, отмытыми до скрипа, могла оставаться невидимая глазу земля с чужой могилы. В её голове не было места ни отвращению, ни сожалениям. Была лишь рутина. Приготовление пищи. Забота о теле. И тихая, навязчивая мелодия мыслей об Ариксе, звучавшая на фоне, как любимая радиостанция.
Она положила готовую еду на тарелку. Аккуратно. Эстетично. Села за стол и начала есть. Медленно, тщательно пережёвывая. Её «улыбка» не мешала ей. Она была частью её. Как и память о сегодняшнем «ухажёре». Как и планы на завтра.
Одна тарелка – для ужина. Всё было чисто. Всё было на своих местах.
Луми неспешно доедала курицу с овощами, аккуратно складывая кусочки на вилке. Её взгляд был прикован к старому телевизору, вмонтированному в стену. Он был всегда включен на канале с местными новостями, создавая фоновый шум, который делал квартиру менее безжизненной.
На экране показывали репортаж с места недавнего пожара на заброшенном складе. Диктор говорил ровным, бесстрастным голосом. Луми смотрела, не моргая.
«…Пожарные смогли локализовать возгорание, но здание практически полностью уничтожено. Причина устанавливается. По предварительной версии, возможно, поджог…»
– Г-глупости, – тихо прошептала она, задерживая кусок помидора у губ. – Оч-чевидно же… Ск-сквозняк и б-бытовая п-пыль. С-самовозгорание.
Она мысленно представила, как это могло бы произойти. Неосторожный бродяга, искра, сухая трава… Это было бы куда красивее и… правильнее, чем простая халатность. Она всегда искала в мире скрытую логику, тот самый порядок, который другие отказывались видеть.
Новости сменились. Короткий сюжет о пропавшем без вести мужчине. Луми узнала его – это был её сегодняшний «ухажёр». На экране мелькнула его старая фотография, он улыбался. Она склонила голову набок, изучая изображение.
– Ж-жалко. Н-не у-умел у-улыбаться. Н-настоящей у-улыбкой. Н-натянуто. Ф-фальшиво.
Она отложила вилку, сделав глоток воды. Её лицо оставалось спокойным. Новость о пропаже человека вызывала в ней не тревогу, а скорее… профессиональный интерес. Она анализировала, насколько хорошо она поработала. Достаточно ли глубоко закопала. Не оставила ли случайных следов.
–О н-нем б-будут искать… н-недолго. У него н-не было н-никого. Оч-чевидно же.
Мысль была не злорадной, а констатирующей. Факт, как то, что вода мокрая. Она видела это в его глазах, пока он умирал – ту самую пустоту, которую она знала так хорошо.
Затем сюжет сменился на что-то светское – репортаж с какого-то школьного праздника. И тут её поза изменилась. Она выпрямилась, её пальцы сжали край стола. На экране мелькнула знакомая фигура в рваной джинсовой куртке. Всего на секхунду, в толпе. Арикс. Он помогал нести какую-то коробку, его лицо было сосредоточенным.
Всё внутри Луми замерло. Фоновый шум новостей превратился в отдалённый гул. Она видела только его.
– К-какой… с-сильный. Д-даже т-такие т-тяжести… п-пытается п-помочь. Н-настоящий.
Она провела языком по шрамам на губах, ощущая их неровный рельеф. Её вечная улыбка казалась сейчас особенно уместной.
– Я т-тоже с-сильная. Я м-могу н-нести с-свои т-тяжести. С-спрятать и… у-убрать за собой. Мы… п-похожи.
Новости закончились, началась какая-то реклама. Луми отключила телевизор пультом. В квартире воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий скрежет её ножа по тарелке, когда она доедала последние кусочки.
Она убрала со стола, вымыла посуду до блеска и поставила её на сушилку. Каждое движение было выверенным, лишённым суеты. Вечер подошёл к концу. Была проделана работа – и на улице, и здесь, на кухне. Теперь можно было думать. Готовиться. Придумывать, как сделать следующий шаг навстречу своему солнцу.
Тишину в квартире нарушил быстрый, лёгкий звук шагов за окном. Луми, вытиравшая стол, замерла на месте. Это был не просто случайный прохожий – ритм был знакомым, она изучала его месяцами.