Silvestr Official – Нити мёртвых душ / Sacred Thread's / История 2 (страница 1)

Silvestr Official

Нити мёртвых душ / Sacred Thread's / История 2

Город Нити задыхается от серии безупречных убийств. Жертвы бесследно исчезают, а на местах преступлений не остаётся ничего, кроме стерильной чистоты и запаха хлорки. Для следователя Леонида Вершина, обладающего даром слышать «шёпот» улик, это – вызов. Он охотится за тенью, которую называет «Санитаром».

Но тень уже выбрала свою главную цель.

Арикс Карлен – обычный студент, чья жизнь состоит из тихой тоски, музыки Nirvana и звонков заботливой сестры. Он не подозревает, что стал объектом одержимости Луми Вейн. Девушки с гениальным интеллектом, выросшей в аду стерильного безумия, созданном её матерью. Для Луми убийство – не акт ярости, а способ наведения порядка. Искусство. А Арикс – её самый желанный шедевр, идеально хрупкий сосуд, который она должна заполнить собой.

Пока Вершин пытается распутать клубок из страха и намёков, Луми уже плетёт свою паутину. Она наблюдает, изучает, «очищает» пространство вокруг Арикса. Её любовь не знает компромиссов: ни звонков сестры, ни назойливых друзей, ни всего того мира, что мешает ей обладать своим «зайчиком» полностью. Её оружие – не только нож, но и тотальный контроль, холодный расчёт и всепоглощающая одержимость, способная сломить любую волю.

На его пути встанет только один человек – следователь Вершин, сам несущий груз собственных демонов. Но чтобы остановить Луми, ему придётся сразиться не с маньяком, а с самой сутью безумия, принявшего форму любви. Успеет ли он, или Арикс навсегда станет частью жуткой коллекции, запертый в клетке из молчания и ласковых рук своей тюремщицы?

ГЛАВА 1: ШЁПОТ ДЛЯ МЁРТВЫХ УШЕЙ

Тишину заброшенного цеха на окраине Нитей разрывал лишь прерывистый, булькающий звук. Не крик, а жалобный стон, который вырывался из горла человека, у которого почти не осталось крови, чтобы дышать.

Луми стояла на коленях, рассматривая свою работу. Её рыжие пряди падали на лоб, но она не обращала внимания. Перед ней, привязанный к ржавому стулу, сидел мужчина. Ещё десять минут назад он был её новым «ухажёром», как она мысленно называла тех, кого на несколько часов выбирала для своих игр. Теперь он был просто холстом, на котором она нарисовала последнюю в его жизни картину.

– Пр-р-рости… – выдохнул он, и из уголка его рта выкатилась алая капля.

Луми наклонилась ближе, её карие глаза расширились с детским, неподдельным любопытством.

– Н-не з-за что, – тихо и искренне прошептала она, заикаясь на первом же слоге. – Т-ты т-теперь ч-часть… м-моего… с-собрания.

Она провела пальцем по свежей ране на его щеке, собирая тёплую влагу. Её не мутило. Не пугало. Это был момент предельной, абсолютной ясности. В такие мгновения слова лились чуть легче, мысли не путались в клубке безумия.

– Я… в-встретила к-кого-то, – доверительно сообщила она умирающему, как лучшей подруге. – Ег-го з-зовут А-арикс. Арикс К-карлен. Он… он как с-солнце. Н-не ж-жжжгучее… а т-тёплое. П-понимаешь?

Мужчина уже не слышал. Его глаза остекленели, уставившись в закопчённый потолок цеха.

Луми вздохнула с лёгкой досадой. Все они были такими. Невыносимо скучными. Не могли и пяти минут продержаться, чтобы её выслушать. Ей так нужно было кому-то рассказать! Излить эту бурю, что крушила всё внутри.

Она потянулась за своим рюкзаком, достала рулон обычного полиэтилена. Движения её были отточенными, экономичными. Ни одного лишнего жеста. Она заворачивала тело с той же практичностью, с какой упаковывала бы покупки в супермаркете.

Мысли её уже далеко. Она видела его вчера. Арикса. Он выходил из колледжа, поправляя ремень своего рюкзака. Ветер трепал его чёрные волосы. Он что-то сказал своему одногруппнику и смущённо улыбнулся. От той улыбки у Луми внутри всё оборвалось и замерло. Никто никогда не заставлял её чувствовать ничего подобного. Это было важнее, чем предсмертные хрипы жертвы. Сильнее, чем острый запах крови в ноздрях.

Она закончила упаковывать «ухажёра» и оттащила его в заранее вырытую яму за цехом. Засыпая землёй, она продолжала бормотать, обращаясь уже не к нему, а к самой себе.

– Он… он д-должен п-понять. Я… я у-уб-беру всех. Всех, кто ст-тоит на пути. С-сделаю всё ч-чистым… и п-прекрасным. Для него.

Она стряхнула грязь с джинсов. На лице не было ни усталости, ни сожаления. Лишь лёгкая, почти мечтательная улыбка. Сеанс терапии окончен. Теперь можно идти домой. Переодеться. И пойти посмотреть на своё солнце. Просто посмотреть.

Пока.

Лопатa с глухим стуком врезалась во влажную землю. Комок грязи скатился с железа и упал на свёрток в яме. Ритмичные движения – воткнуть, нажать, отбросить – убаюкивали сознание. Но в этот раз что-то пошло не так.

Резкий, обжигающий запах хлорки ударил в нос. Не земли и гнили, а едкой, больничной чистоты.

Флэшбэк.

Ей семь. Она стоит по стойке смирно в центре своей комнаты. Белые стены, белый потолок, белый пол. Ни одной игрушки. Ни одной картинки. Мать, высокая и неумолимая, как ледник, медленно проводит пальцем в белой перчатке по верхней рамке двери.

– Пыль, Луми, – голос матери был ровным, без единой эмоциональной вибрации. – Антисептик. Чистота. Порядок. Всё, что от тебя требуется. Ты – погрешность в этом порядке. Твои рыжие волосы – это грязь. Твои карие глаза – это пятно. Твоё существование – это хаос, который я обязана упорядочить.

Мать не била её. Бить – это хаотично, это грязно, это оставляет следы. Вместо этого были «процедуры». Часы стояния в одной позе. Лекарства, от которых кружилась голова и немел язык. Ледяные ванны для «закалки духа». И главное – тихий, монотонный голос, день за днём, год за годом объяснявший ей, что она – ошибка. Дефективный продукт, который нужно исправить.

Луми зажмурилась, тряся головой, пытаясь отогнать видение. Но оно накатило с новой силой.

Флэшбэк.

Ей двенадцать. Она в школе. Одна девочка, глупая, жизнерадостная, с розовым зайчиком на рюкзаке, попыталась с ней заговорить. Позвала на день рождения. Луми, опьянённая этой незнакомой добротой, принесла домой приглашение – яркий, фиолетовый конверт.

Мать взяла его пинцетом, словно заразный биоматериал, и бросила в инсинератор для медицинских отходов, что стоял в гараже.

– Они грязные, Луми. Их эмоции – это вирус. Их привязанности – это болезнь. Ты должна быть стерильна. Изнутри и снаружи.

Той же ночью Луми тайком вырезала из журнала картинку с улыбающейся семьёй. Спрятала её под матрасом. Мать нашла. Не было криков. Была лишь… разочарованная тишина. И новая «процедура» – три дня в звукоизолированной камере-кладовке, где единственным звуком был стук её собственного сердца.

Лопатa выпала из её рук. Луми прислонилась лбом к холодной стене цеха, дыша прерывисто. Это было хуже любого насилия. Физическую боль можно было бы перетерпеть. Но эта… стерилизация души. Эта система, методично и безжалостно выжигавшая из неё всё человеческое. Мать не хотела сломать её. Она хотела создать идеальную, пустую оболочку. Но где-то в глубине, в самой сердцевине этой оболочки, тлела искра. Искра того самого хаоса, который так ненавидела мать.

Первое убийство было случайным. Бродяга в подворотне, слишком навязчиво просивший мелочь. Он схватил её за руку. Его прикосновение было грязным, липким, нарушающим личное пространство. Что-то в ней щёлкнуло.

Когда он затих у её ног, а его кровь растекалась по асфальту, Луми впервые в жизни почувствовала… чистоту. Абсолютную, кристальную ясность. Хаос внутри нашёл выход. Он больше не булькал и не кричал – он лился ровно и красиво, как узор на белом холсте.

Она открыла глаза. Смотрела на свою заляпанную землёй руку. Не на идеальную, стерильную перчатку матери. А на свою, живую, сильную.

– Я… я н-не п-погрешность, – прошептала она, и в её голосе прорвалась та самая, задавленная годами, боль. – Я… я п-произведение и-искусства.

И Арикс… своим тёплым, «грязным», полным жизни существованием, он был полной противоположностью всему, во что её пытались превратить. Он был тем самым запретным, ярким, фиолетовым конвертом. И она должна была его получить. Не для того, чтобы испортить. А чтобы доказать мёртвой, белой тени матери, что её «грязь» – это и есть самая прекрасная и настоящая вещь на свете.

Она снова взяла лопату и с новой, яростной энергией принялась закидывать яму. Теперь у неё была не просто одержимость. У неё была священная миссия.

ВОСПОМИНАНИЕ. ЕЙ ШЕСТНАДЦАТЬ.

Белая комната. Всегда эта белая, стерильная комната. Она смотрела на своё отражение в стекле шкафа. Лицо было прекрасным, как у античной статуи, и таким же безжизненным. Мать требовала «соответствующего выражения» – намёка на улыбку, признак «социальной адекватности». Но её губы отказывались повиноваться. Они были прямыми, нейтральными линиями. Внутри всё кричало, а лицо оставалось маской.

Идея пришла не как вспышка безумия, а как единственное логичное решение. Если мышцы не хотят растягиваться в улыбку, нужно им помочь. Создать её навсегда.

Она спустилась в ванную, единственное место, где не было камер (мать считала это «неэтичным», но на самом деле – ненужным, ведь её «погрешность» была внутренней). В руке она сжимала новое, бритвенное лезвие, вынутое из запасной упаковки. Оно было холодным, стерильным, идеальным инструментом.