Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 43)

Таким образом, общее количество известных вирусов, вызывающих человеческий рак, теперь равнялось одному. Невзирая на скромность этой цифры, вирусная теория происхождения рака расцвела пышным цветом – отчасти еще и потому, что вирусы тогда были последним писком медицинской моды. Вирусные заболевания, веками считавшиеся неизлечимыми, ныне стали потенциально предотвратимыми: полиомиелитная вакцина, предъявленная миру в 1952 году, имела ошеломительный успех. Потому и теория, объединяющая с патологической точки зрения рак и инфекции, оказалась чрезвычайно соблазнительной.

“Рак может быть заразен”, – заявляла обложка журнала Life в 1962 году[397]. Раус получил сотни писем от встревоженных граждан, желавших узнать о способах заражения бактериями или вирусами, вызывающими рак. Сомнительные умопостроения вскоре переросли в истерию и страх. Если рак заразен, размышляли некоторые, то следовало бы организовать карантин, чтобы предотвратить распространение заразы, и отправлять больных раком в специзоляторы, как прежде поступали с больными туберкулезом и оспой. Одна женщина, принимавшая как-то у себя человека, который кашлял вроде бы из-за рака легких, писала: “Можно ли чем-то убить ракового микроба? Следует ли окуривать помещение? <…> Или лучше отказаться от аренды и переехать?”[398]

Если “раковый микроб” и инфицировал какое-то пространство, то это было в первую очередь воображение общественности и в равной мере воображение исследователей. Одним из пылких приверженцев новой теории стал Фарбер. В начале 1960-х по его настоянию НИО разработал специальную программу охоты на онковирусы людей, которая сущностно копировала программу поиска лекарств для химиотерапии. Проект, широко разрекламированный общественности, получил огромную поддержку. Сотни обезьян в финансируемых НИО лабораториях заражали разнообразными человеческими опухолями в надежде превратить животных в вирусные инкубаторы для разработки вакцин. Обезьяны ученых разочаровали – с задачей не справились и не взрастили ни единого канцерогенного вируса. Но научного оптимизма это не убавило. За 10 следующих лет вирусная программа вынесла 10 % из контрактного бюджета НИО – почти 500 миллионов долларов[399]. Зато институтская программа, призванная оценить роль рациона в возникновении и течении рака – аспект как минимум столь же важный, – вынуждена была довольствоваться суммой в 20 раз меньше.

Пейтона Рауса вернули в ряды научного мейнстрима и причислили к лику научных святых. После целых 55 лет забвения он получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине. На церемонии награждения в Стокгольме 10 декабря 1966 года он поднялся на трибуну подобно воскресшему мессии. В своей речи Раус признал, что вирусной теории происхождения рака сильно недостает ясности. “К образованию опухоли имеют отношение лишь немногие вирусы”, – сказал он[400]. Однако, упрямо не желая сдавать позиции, он раскритиковал идею, будто рак может вызывать что-то, заложенное в самой клетке, какой-то внутренний фактор типа генетической мутации: “Излюбленное объяснение состояло в том, что канцерогены вызывают изменения в генах организма – соматические мутации, как это наименовали. Однако совокупность многочисленных фактов решительно опровергает эти предположения”. “Ну и что дала эта гипотеза соматических мутаций? – брюзжал он уже в другом месте. – Самым серьезным [ее] результатом стало влияние на работников науки. Она действует на своих адептов как транквилизатор”.

Но Раус предлагал свой собственный транквилизатор – унифицирующую гипотезу, которая объясняла рак воздействием вирусов и ничем иным. Многие его сторонники, не настроенные учитывать сложности и предостережения, отчаянно рвались проглотить пилюлю Рауса. Гипотеза соматических мутаций умерла. Исследователям канцерогенных свойств факторов среды предлагалось придумать иное объяснение, почему радий или сажа вызывают рак. “Может статься, – рассуждали сторонники вирусной теории, – эти факторы активируют эндогенных вирусов”.

Так две поверхностные теории были отважно – и преждевременно – сшиты во всеобъемлющее целое. Одна теория предлагала причину: вирусы вызывают рак (хотя подавляющее большинство таких вирусов еще не было найдено). Вторая предлагала лечение: специфические комбинации цитотоксических ядов способны рак исцелять (хотя такие комбинации для подавляющего большинства опухолей еще не были найдены).

Вирусный канцерогенез явно требовал глубокого объяснения: каким образом вирусы – примитивные сущности, передающиеся от клетки к клетке, – столь глобально изменяют физиологию клетки, склоняют ее к злокачественности? Успех цитотоксической химиотерапии вызывал не менее фундаментальные вопросы: почему набор преимущественно неизбирательных ядов лечит одни формы рака, а на другие не влияет вовсе?

Очевидно, нужно было раскапывать какое-то глубинное объяснение – такое, которое связало бы причину недуга с его лечением. Поэтому некоторые исследователи призывали к терпению, усердию и осмотрительности. “Программу, запущенную Национальным институтом онкологии, уже высмеяли как персонажа, который ставит телегу впереди лошади – ищет лекарство, не зная причины болезни, – признавал в 1963 году Кеннет Эндикотт, директор НИО. – Вне всяких сомнений, мы не нашли лекарства от рака. У нас появилась дюжина веществ, которые несколько превосходят известные до программы препараты, но превосходят весьма умеренно. Они ненадолго продлевают жизнь пациента и делают ее комфортнее, но только и всего”[401].

Однако ласкериты спешили, и им было не до нюансов: эту телегу лошади тащить придется. Фарбер в письме Мэри Ласкер призывал ковать железо, пока горячо[402]. Плацдарм для тотального боя был подготовлен, и оставалось только надавить на Конгресс, чтобы тот выделил финансы. “До сих пор ни одна из задуманных нами крупных кампаний или целенаправленных активностей [против рака] не получила адекватной финансовой поддержки”, – заявила Мэри Ласкер в открытом письме Конгрессу в 1969 году[403].

Высказыванию Ласкер вторил Соломон Гарб, малоизвестный профессор фармакологии из Миссурийского университета, которого заметили в 1968 году благодаря его книге “Лекарство от рака: национальная цель”[404]. Гарб писал:

Этой книгой я хотел сказать, что пришла пора поближе приглядеться к онкологическим исследованиям и объединить усилия для поиска способов лечения или контроля рака. <…> Основным препятствием на этом пути до сих пор была хроническая, огромная нехватка средств – ситуация, о которой не все любят говорить. Однако недостаточно лишь указать на эту проблему – пусть даже неоднократно. Важно объяснить, как будут расходоваться дополнительные средства, какие проекты они оплатят, почему эти проекты заслуживают поддержки и откуда возьмутся умелые ученые и лаборанты, способные эту работу выполнить.

Книгу Гарба назвали “трамплином к прогрессу” – и ласкериты охотно от него оттолкнулись. Как и в случае Фарбера, с назначениями врача не спорили. Гарб прописал именно ту стратегию, что продвигали ласкериты, и потому в их глазах он мгновенно превратился в фигуру мессианскую, а его книга – в их библию.

В основе любых религиозных культов и движений лежат четыре ключевых элемента: пророк, пророчество, книга и знамение. К лету 1969 года крестовый поход против рака приобрел три из них. Пророком была Мэри Ласкер, женщина, что вывела это движение из темной, глухой пустоши 1950-х на национальный уровень 1970-х. Пророчеством стало лечение лейкемии у детей. Первые вести принесли эксперименты Фарбера в Бостоне, а итог подвел ошеломительный успех Пинкеля в Мемфисе. Место священной книги заняло “Лекарство от рака… ” Гарба. Недоставало лишь знамения – знака, что предвосхитит будущее и поразит воображение широкой общественности. И, как положено всем великим знамениям, явиться ему предстояло нежданно и мистически – буквально упасть с небес.

В воскресенье 20 июля 1969 года, в 16:17 по восточному летнему времени, 15-тонный космический корабль беззвучно прорезал разреженную атмосферу Луны и сел в скалистом базальтовом кратере. Во все стороны от корабля простирался бескрайний безжизненный пейзаж – “величественное запустение”[405]. “До меня вдруг дошло, – вспоминал один из космонавтов, – что та симпатичная голубая горошинка – это Земля. Я поднял вверх руку, зажмурил один глаз – и планета исчезла за моим большим пальцем”[406].

На той крохотной голубой планете, мерцавшей на горизонте, как раз наступило время собирать камни. “Это потрясающее научное и интеллектуальное свершение, – писал журнал Time в июле 1969 года, – для существа, которое за несколько миллионов лет – лишь миг по меркам эволюции – вырвалось из первобытных дебрей и устремилось к звездам. <…> Блистательное подтверждение оптимистического предположения о том, что человек способен реализовать все, о чем ни помечтает”[407].

Воители крестового похода против рака не могли и мечтать о более ярком символе, способном поддержать их начинание. Вот он, пример желанного “программного” начинания – тщательно спланированного, целеустремленного и предельно концентрированного, – которое дало результат в рекордный срок. Когда Макса Фаже, известного своей неразговорчивостью инженера-конструктора программы “Аполлон”, позднее попросили назвать главную научную трудность в организации высадки на Луну, он смог вымолвить лишь слово “тяга”[408]. Складывалось впечатление, что прогулка по Луне оказалась технологическим пустяком – не сложнее, чем построить более мощный реактивный самолет, увеличить его раз в несколько и направить вертикально на Луну.