Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 42)

Конечно, он обращался к будущему, но в каком-то мистическом смысле его слова направлялись и в прошлое, к тем врачам, что глубоко скептически относились к поискам лечения лейкемии и некогда уговаривали Фарбера дать детям “уйти спокойно”.

Лошадь и телега

Я не то чтобы противник оптимизма, но побаиваюсь той его разновидности, что проистекает из самообмана.

Железо горячо – пора ковать без остановки.

Одна ласточка весны не делает, а две уже что-то да значат. К осени 1968 года, когда в Бетесде и Мемфисе объявили о значительных успехах испытаний, онкологический ландшафт претерпел тектонический сдвиг. На рубеже 1950-1960-х, по воспоминаниям де Виты, “чтобы быть химиотерапевтом, <…> требовалось не только старое доброе мужество, но и мужество убеждать, что рак рано или поздно поддастся лекарствам. Доказательства были совершенно необходимы”[383].

Спустя десять лет запросы изменились. Случаи излечения ОЛЛ высокодозной химиотерапией еще можно было счесть капризом природы, но успех той же стратегии в лечении болезни Ходжкина уже наводил на мысль о глобальном принципе. “Революция началась”, – писал де Вита[384]. Ему вторил Кеннет Эндикотт, директор НИО: “Следующий шаг – полное излечение – уже не за горами”[385].

В Бостоне Фарбер решил отметить великолепные новости в привычной для него манере – закатить грандиозный прием. Найти символический повод для праздника оказалось нетрудно. В сентябре 1968-го Фонду Джимми исполнился 21 год[386]. Фарбер обыграл это событие как символический 21-й день рождения Джимми, совершеннолетие “ребенка, больного раком”. Банкетный зал отеля “Статлер”, у которого Variety Club в 1950-х выставлял сделанный в форме бейсбольного мяча ящик для пожертвований Джимми, подготовили к грандиозному торжеству. Список гостей включал блестящий круг общения Фарбера – врачей, ученых, филантропов и политиков. Мэри Ласкер приехать на прием не смогла, но послала Элмера Бобста представлять Американское онкологическое общество. НИО представлял Зуброд. Из Бетесды прибыл Кеннет Эндикотт.

Но в списке гостей подозрительно не хватало самого именинника – Джимми, то есть Эйнара Густафсона. Фарбер знал о его судьбе – и даже расплывчато сообщил прессе, что Джимми жив и здоров, – но намеренно скрывал все остальное. Он хотел, чтобы Джимми оставался символом, воплощением благой идеи. Настоящий же пациент вернулся к уединенной жизни на ферме в сельском районе Мэна, где теперь вел хозяйство с женой и тремя детьми – такое возвращение нормальности и знаменовало его победу над раком. На тот момент ему исполнилось 32, и уже почти 20 лет никто не фотографировал его и не приставал с расспросами.

К концу вечера кофейные чашечки исчезли со столов, и Фарбер поднялся на сцену в лучах прожекторов. Клиника Джимми, отметил он, сейчас переживает “самое удачное время в истории науки и медицины”. Организации и обычные люди по всей стране – “«Вэрайети-клаб», киноиндустрия, «Бостон брэйвз», <…> «Ред соке», мир спорта, пресса, телевидение, радио” – все сплотились вокруг рака. И праздновали сегодня в этом зале рождение не отдельного человека, подчеркнул Фарбер, а дружного сообщества, сомкнувшего когда-то свои ряды для борьбы с болезнью.

Это сообщество теперь ощутило себя на пороге прорыва. Как сформулировал де Вита, “нашелся недостающий кусочек терапевтической головоломки – эффективная химиотерапия для лечения системного рака”. Высокодозная комбинированная химиотерапия сулила излечить все разновидности рака – знай подбирай правильные сочетания. “Химический арсенал в руках терапевтов, – заметил один писатель, – наделяет их таким же могуществом, <…> какое было у героического хирурга, орудовавшего скальпелем на рубеже веков”[387].

Перспектива обрести методологическое решение для лечения всех видов рака опьяняла онкологов – равно как и сплотившиеся вокруг рака политические силы. Суть набиравшей обороты антираковой кампании отлично воплотилась в слове “война” – мощная, жадная, захватывающая новые территории. Для войны требуются противники, оружие, солдаты, раненые, уцелевшие, сторонние наблюдатели, коллаборационисты, стратеги, стражи и победы – метафорические аналоги оказалось нетрудно найти для всех и в этой кампании.

Любой войне требуется еще и четкое определение врага – так даже бесформенный противник обретает форму. Рак, болезнь колоссального разнообразия и невероятной изменчивости, был преподнесен в виде единой, монолитной сущности. Это было одно заболевание. Как лаконично выразился хьюстонский онколог Исайя Фидлер[388], считалось, что рак имеет “одну причину, один механизм и одно лечение”[389].

Если онкологи-клиницисты предлагали в качестве “одного лечения” – универсального средства от рака – многокомпонентную химиотерапию, то у онкологов-ученых имелась своя теория насчет “одной причины” – вирусная. Родоначальником этой теории был Пейтон Раус[390], сутулый седовласый куриный вирусолог[391], тихонько гнездившийся в лаборатории нь10-йоркского Рокфеллеровского института, пока в 1960-х его не вытащили из забвения.

В 1909 году (обратите внимание на дату: Холстед только что свернул свои исследования мастэктомии, а Нили еще не предложил награду за лекарство от рака) 30-летнему Пейтону Раусу, основавшему лабораторию в Рокфеллеровском институте, принесли курицу черно-белой породы плимутрок с опухолью грудной клетки. Редкая птичья опухоль вряд ли впечатлила бы кого-нибудь другого, но неутомимый Раус заручился грантом в 200 долларов на изучение куриного рака. Вскоре он определил эту опухоль как саркому – рак соединительной ткани, при котором сухожилия и мышцы заполняются слоями ромбовидных клеток, похожих на лисьи глаза[392].

Поначалу работа Рауса особо не связывала саркому кур с опухолями людей. В 1920-е единственной известной причиной развития человеческого рака были канцерогены в окружающей среде: радий (вспомните лейкемию Марии Кюри) и органические химические вещества (например, парафин или некоторые красители, вызывающие солидные опухоли). В конце XVIII века английский хирург Персиваль Потт предположил, что характерный для трубочистов рак мошонки обусловлен хроническим воздействием сажи и дыма. (Мы еще встретимся с Поттом на страницах этой книги.)

Все эти наблюдения породили теорию происхождения рака, названную гипотезой соматических мутаций. Эта теория гласила, что средовые канцерогены вроде сажи или радия способны необратимо изменять структуру клеток, тем самым вызывая рак. Однако природа этого изменения оставалась неясной. Очевидно, сажа, парафин и радий провоцировали в клетке какие-то фундаментальные нарушения, приводящие к ее злокачественной трансформации. Но как столь разные факторы могут вызывать одну и ту же патологию? Здесь явно не хватало какого-то системного объяснения, более глубокой, фундаментальной теории канцерогенеза.

В 1910 году Раус, сам того не желая, поставил соматическую теорию под сомнение. Экспериментируя с веретеноклеточной саркомой, он инъецировал одной курице частицы опухоли другой курицы и обнаружил, что рак может передаваться от птицы к птице. “Я четырежды последовательно пересадил веретеноклеточную саркому домашней птицы, – писал он. – Опухоль быстро растет, проникает в другие ткани, метастазирует и сохраняет ту же природу”[393].

Это было любопытное наблюдение, но вполне объяснимое. Рак – заболевание клеточного происхождения, так что можно было ожидать его переноса от одного организма к другому вместе с клетками. Однако потом Раус наткнулся на более странный факт. При переносе рака от птицы к птице он начал пропускать фрагменты опухолевой ткани через серию фильтров – все более и более мелких клеточных сит, – пока клетки уже не могли проходить в раствор, а оставался лишь их жидкий фильтрат. Раус ожидал, что рак теперь перестанет передаваться, однако опухоли образовывались с мрачным упорством, а эффективность передачи по мере сокращения числа клеток подчас даже возрастала.

Раус сделал из этого вывод, что переносят рак не клетки и не канцерогены из окружающей среды, а какие-то крохотные частицы, таящиеся внутри клеток, – настолько мелкие, что способны пройти почти через любые фильтры и по-прежнему вызывать у подопытных животных рак. Единственными биологическими частицами с такими свойствами были вирусы. Открытого Раусом агента назвали потом в его честь вирусом саркомы Рауса (ВСР).

Открытие ВСР, первого онкогенного вируса, нанесло сокрушительный удар по теории соматических мутаций и сподвигло на лихорадочные поиски других вирусов с такими же свойствами. Казалось, каузальный агент рака наконец-то найден. В 1935 году Ричард Шоуп, коллега Рауса, сообщил о папилломавирусе, вызывающем бородавчатую опухоль у американских кроликов[394]. В середине 1940-х стало известно о вирусе, вызывающем лейкемию у мышей, а потом о таком же вирусе кошек – но по-прежнему не находили никаких следов вирусов, вызывающих рак у людей.

В 1958 году, после 30 лет массированных изысканий, охота наконец увенчалась успехом. Ирландский хирург Денис Беркитт обнаружил агрессивную разновидность лимфомы – впоследствии названную лимфомой Беркитта, – эндемически встречающуюся у детей в “малярийном поясе” Центральной Африки[395]. Паттерн распространения этой болезни заставлял предположить ее инфекционную природу. Изучив клетки африканской лимфомы, два британских вирусолога[396] обнаружили в них возбудителя – но не малярийного плазмодия, а вирус человеческого рака. Новый агент был назван вирусом Эпштейна – Барр, ВЭБ (сегодня он широко известен и как возбудитель инфекционного мононуклеоза).