Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 26)

Эта реальность не могла укрыться от внимательного взгляда. Фарбера, уютно устроившегося в новом просторном здании и окруженного исполнительными помощниками, должны были терзать эти упрямые факты. Он томился в западне собственной “комнаты ожидания”, продолжая искать очередное средство, которое дало бы больным детям еще пару месяцев ремиссии. Его пациенты, поднимавшиеся по технологичной теплой лестнице, весело катавшиеся на музыкальной карусели, купавшиеся в лучах нарисованного счастья, умрут почти с той же неизбежностью и от тех же видов рака, как и в 1947-м.

Однако более продолжительные и глубокие ремиссии несли Фарберу еще одно послание: ему следовало наращивать усилия и дальше, чтобы дать лейкемии бой по всем фронтам. “Острый лейкоз, – писал в он 1953 году, – отвечает несравненно лучше, чем прочие формы рака, <…> на новые, разработанные в последние годы препараты. Их применение позволяет продлять жизнь, смягчать симптомы и возвращать пациентов на недели, а то и многие месяцы к гораздо более счастливой и даже нормальной жизни”[251].

Фарбер нуждался в средствах на ускорение поисков еще более мощных антилейкозных лекарств. “Мы продвигаемся с предельно возможной скоростью”, – писал он в другом письме. Однако для него и она была недостаточной. Финансы, добытые им в Бостоне, “истощились до пугающе малой суммы”. Созрела необходимость в более активном движении, более крупной рабочей площадке и, вероятно, более масштабном видении рака. Фарбер перерос дом, который построил Джимми.

Часть II

Нетерпеливая война

Есть два главных человеческих греха, из которых вытекают все прочие: нетерпение и небрежность. Из-за нетерпения люди изгнаны из рая, из-за небрежности они не возвращаются туда. А может быть, есть только один главный грех: нетерпение.

Из-за нетерпения изгнаны, из-за нетерпения не возвращаются.

325 тысяч онкобольных, которые должны умереть в этом году, не могут ждать. Для мощного продвижения в лечении рака нет никакой необходимости полностью решать все проблемы фундаментальных исследований. <…>

История медицины изобилует примерами средств, которые применяли годами, десятилетиями и даже веками, прежде чем выяснили механизмы их действия.

Почему бы не победить рак к двухсотому Дню рождения Америки? Вот это был бы праздник!

“Они образуют общество”

Вот почему так мало ученых-исследователей на постах, определяющих политику организации, завоевывают доверие общественности. Привычка концентрироваться на деталях сужает поле зрения. Чтобы с пользой внедрять достижения научного прогресса в повседневную жизнь, нужен человек с более широким видением.

Я осведомлен о встревоженности научного сообщества по поводу того, что выделение онкологических заболеваний <…> в единственный объект президентской инициативы может привести к демонтажу Национальных институтов здоровья. Я этих опасений не разделяю. <…> Мы ведем войну с коварным и безжалостным врагом.

[Мы] вправе требовать четких и решительных действий – а не бесконечных заседаний, нескончаемых экспертиз и избитых оправданий существующего положения дел.

В 1831 году французский аристократ Алексис де Токвиль, путешествуя по Соединенным Штатам, поражался неукротимому стремлению местного населения к самоорганизации. “Американцы любого возраста, любого достатка и любой профессии постоянно образуют объединения <…> тысячи разных направленностей: религиозные, моральные, серьезные, пустяковые, общедоступные или закрытые, огромные или крошечные, – писал Токвиль. – Американцы образуют общества для организации развлечений, учреждения школ, строительства гостиниц, возведения церквей, распространения книг, отправки миссионеров к антиподам[256]. <…> Если нужно внушить какую-то истину или воспитать какое-то чувство, воодушевляя великим примером, они образуют общество”[257].

Больше чем через век, вознамерившись переломить ситуацию с раком, Фарбер инстинктивно ухватил самую суть токвилевских наблюдений. Если перемены с прицелом на будущее легче всего куются силами обществ, образованных частными гражданами, то именно такая коалиция и нужна была Фарберу для организации общегосударственной атаки на рак. Начинание подобного масштаба в одиночку не потянуть: необходима поддержка колоссальной силы – силы, многократно превосходящей Фонд Джимми влиянием, организованностью и средствами. Реальные деньги и реальная трансформирующая сила находились в распоряжении Конгресса, однако отворить гигантские федеральные сундуки могла только влиятельнейшая организация частных граждан. Фарбер понимал, что лобби такого масштаба ему не по плечу.

Впрочем, он знал одну особу, у которой хватило бы энергии, ресурсов и страсти на подобный проект: воинственную жительницу Нью-Йорка, объявившую своей личной миссией изменение состояния американского здравоохранения. Выполнять ее она собиралась с помощью создания общественных объединений, лоббирования и политических действий. Богатая, выстроившая сеть полезных связей, чувствующая себя в политике как рыба в воде, она обедала с Рокфеллерами, танцевала с Трумэнами, ужинала с Кеннеди и дружила с женой Линдона Джонсона. Фарбер слышал о ней от своих бостонских друзей и пожертвователей, а также встречал во время первых вылазок в мир большой вашингтонской политики. Ее обезоруживающую улыбку и пышный начес отлично знали что в политических кругах Вашингтона, что в салонах Нью-Йорка. Не менее известным было и ее имя – Мэри Вудард Ласкер.

Мэри Вудард родилась в 1900 году в маленьком городке Уотертаун, штат Висконсин. Ее отец, Фрэнк Вудард, был процветающим местным банкиром. Мать, Сара Джонсон, в 1880-е эмигрировала из Ирландии. Устроившись работать продавщицей в чикагский универмаг Carson s, она быстро доросла до одной из самых высокооплачиваемых работниц магазина. Умение продавать, как потом писала Ласкер, было “природным талантом” Сары. Позднее она ушла из магазина и занялась продвижением благотворительных начинаний и общественных проектов – продажей идей вместо одежды. Как однажды выразилась Ласкер, ее мать “могла продать <…> все, что хотела”.

Мэри Ласкер начала изучать искусство продаж в 1920-е, когда, окончив Рэдклифф-колледж, нашла работу в нь10-йоркской галерее. Продажи европейской живописи за комиссионные требовали в равной степени гибкости в общении и делового чутья. В середине 1930-х Ласкер оставила работу в галерее и основала собственное предприятие под названием Hollywood Patterns — продавала сетевым магазинам незатейливые выкройки платьев. И снова сошлись развитое чутье с подходящим моментом. В 1940-х все больше и больше женщин выходило на работу, и ориентированная на массового потребителя продукция Ласкер пользовалась огромным спросом. Мэри вышла из Великой депрессии и войны состоятельной женщиной. К концу 1940-х она превратилась в необыкновенно влиятельную деловую леди, принятую в высшее общество Нью-Йорка, восходящую звезду светского небосклона.

В 1939 году Мэри Вудард познакомилась с Альбертом Ласкером, 60-летним президентом чикагского рекламного агентства Lord and Thomas. Подобно Мэри, Альберт Ласкер считался гением в своей профессии. Возглавив агентство, он изобрел и отработал новую рекламную стратегию, которую назвал “продажи через печать”[258]. Ласкер утверждал, что успешная реклама – это не просто сочетание бойких песенок и картинок, призванных завлечь покупателей и заставить их приобрести товар, – нет, это скорее шедевр копирайтинга, который должен доходчиво объяснить покупателям, почему им так необходим этот товар. Реклама – всего лишь носитель информации, и чтобы народ ухватил суть послания, информацию надо подавать в максимально очищенной, элементарной форме. Каждая из успешных рекламных кампаний Ласкера – в частности, раскрутка апельсинов “Санкист”, зубной пасты “Пепсодент”, сигарет “Лаки страйк” – служила высококлассным образчиком его стратегии. Со временем разновидность этой идеи – рекламы как удобного поставщика информации, которую нужно представлять в простейшем, символическом виде, – оказала глубокое и длительное воздействие на кампанию по борьбе с раком.

Головокружительный роман Альберта и Мэри закончился свадьбой всего через 15 месяцев после первой встречи. Для Мэри это был второй брак, для Альберта – третий. К тому времени Мэри Ласкер исполнилось 40. Богатая, великодушная и предприимчивая, она начала подыскивать себе филантропическое занятие, повторяя путь, проделанный ее матерью: от бизнес-леди к общественной активистке.

Эти поиски заставили Мэри Ласкер заглянуть в свое прошлое. Три случая из детства и юности врезались ей в память. Однажды, придя в себя во время какой-то ужасной болезни – то ли чуть не сгубившей ее дизентерии, то ли воспаления легких, – она услышала, как друг семьи говорит ее матери, что выходить девочку вряд ли удастся. В другой раз она вместе с матерью поехала в Уотертаун навестить прачку, работавшую на их семью. Женщина страдала раком молочной железы и в тот момент восстанавливалась после радикальной мастэктомии: ей удалили обе груди. В темной хижине вокруг низкой кровати носились семеро ребят, и все дышало удручающей бедностью и безнадегой. Мысль о том, что грудь отрезали с целью остановить рак, поразила девочку. “Совсем-совсем отрезали?” – озадаченно спросила она у матери. Но прачка ведь выжила, а значит, как уяснила Мэри, рак – такой недуг, который может быть страшно жесток, однако не обязательно смертелен. И наконец, уже студенткой колледжа, Мэри попала в больницу с тяжелейшим гриппом. Смертоносная пандемия “испанки” в 1918-м опустошала города и села. Ласкер выжила, но в тот год грипп унес жизни 600 тысяч американцев и почти 50 миллионов человек по всему миру.