Сиддхартха Мукерджи – Ген. Очень личная история (страница 91)

Эбштейн понимал, что нельзя начинать поиск, не дав строгих определений категориям личностных свойств, которые он хотел бы связать с генами. В конце 1980-х психологи, изучавшие разновидности человеческого темперамента, предположили, что анкета всего с сотней вопросов из разряда «правда или ложь» может эффективно классифицировать личность в соответствии с четырьмя ее базовыми чертами (шкалами темперамента): с поиском новизны (импульсивный или осторожный тип), с зависимостью от поощрения (чуткий или отстраненный), с избеганием риска (тревожный или спокойный) и с упорством (верный цели или переменчивый). Близнецовые исследования указали на то, что в каждом из этих типов личности силен генетический компонент: результаты таких опросов демонстрировали более 50 % конкордантности по баллам у идентичных близнецов.

Эбштейна особенно заинтересовал один из этих типов. Искателей новизны – или неофилов – характеризовали как «импульсивных исследователей, переменчивых, возбудимых и экстравагантных» (представьте Джея Гэтсби, Эмму Бовари, Шерлока Холмса). В отличие от них, «неофобов» описывали «задумчивыми, негибкими, верными выбранной позиции, терпеливыми, медлительными и бережливыми» (подумайте о Нике Каррауэйе, вечно страдающем Шарле Бовари, вечно помогающем докторе Ватсоне). Самые отъявленные искатели новизны – величайшие из всех Гэтсби – казались едва ли не зависимыми от стимуляции и возбуждения. Да что там результаты – темпераментным было само их поведение при прохождении теста. Они могли оставлять вопросы без ответов. Они могли расхаживать по комнате в поисках выхода. Зачастую они безнадежно, невыносимо скучали.

Эбштейн собрал группу из 124 волонтеров и попросил их ответить на стандартный набор вопросов для оценки поведенческой черты «поиск новизны» («Часто ли вы пробуете что-то просто ради веселья или острых ощущений, даже если большинство считает, что это пустая трата времени?» или «Как часто в своих действиях вы руководствуетесь тем, что в данный момент чувствуете, и не задумываетесь о том, как это делалось в прошлом?»). Затем с помощью молекулярных и генетических методов он провел генотипирование этой группы, сосредоточившись на подходящем наборе генов. Эбштейн обнаружил, что у самых ярых искателей новизны[1019] непропорционально широко представлена одна генетическая детерминанта – особый вариант гена D₄DR, кодирующего дофаминовый рецептор D₄. (Такой вид анализа обычно называют поиском ассоциаций, потому что он определяет гены по их связи с конкретным фенотипом – с экстремальной импульсивностью в нашем случае.)

Нейромедиатор дофамин – молекула, которая передает химические сигналы между нейронами, – глубоко вовлечен в работу мозговой системы вознаграждения. Это один из самых могущественных нейрохимических сигналов: крыса, которой вручают рычаг для электрической стимуляции чувствительного к дофамину центра вознаграждения, стимулирует себя до смерти, полностью пренебрегая едой и питьем.

Рецептор D₄ действует как стыковочная станция для молекул дофамина, откуда сигнал передается внутрь чувствительных к дофамину нейронов. С точки зрения биохимии вариант, ассоциированный с поиском новизны, – D₄DR с семью повторами (D₄DR-₇R)[1020] – притупляет чувствительность к дофамину, что, возможно, увеличивает потребность во внешней стимуляции для достижения обычного уровня вознаграждения. Это как застревающий рубильник или обернутый тканью ресивер: нужен рывок помощнее или голос погромче, чтобы их включить. Искатели новизны пытаются усилить сигнал, стимулируя свой мозг все более и более высокими степенями риска. Биохимически они напоминают закоренелых наркоманов или крыс из эксперимента с дофаминовой стимуляцией – за исключением того, что наркотиком у них выступает естественное химическое вещество мозга, которое само вызывает воодушевление.

Это исследование Эбштейна подтвердили еще несколько научных коллективов. И здесь просматривается интересная параллель с миннесотским исследованием близнецов: D₄DR не служит «причиной» определенного типа личности или темперамента, он лишь определяет склонность к темпераменту, требующему поиска стимуляций и возбуждения, – первую производную от импульсивности. Конкретная природа стимуляции разнится в зависимости от контекста. Одни сочетания средово-генетических обстоятельств могут сформировать в человеке самые возвышенные качества – исследовательский настрой, энтузиазм, тягу к творчеству, а другие – закрепить импульсивность и жестокость, способствовать развитию зависимостей и депрессии. Ученым удалось связать вариант D₄DR-₇R как со всплесками целенаправленной творческой активности, так и с синдромом дефицита внимания – это кажется парадоксальным, если не принять во внимание, что за оба состояния может отвечать один и тот же импульс. Самые смелые из исследований человека каталогизировали географическое распределение этого варианта. Оказалось, что у кочевых и мигрирующих популяций D₄DR-₇R встречается чаще. И, похоже, его распространенность увеличивается по мере удаления от первоначального места выхода людей из Африки. Возможно, именно коварный стимул, посылаемый[1021] вариантным D₄DR, спровоцировал эту миграцию, бросив наших предков в море. Да и многие атрибуты нашей беспокойной, тревожной современности могут оказаться продуктами беспокойного, тревожного гена.

Тем не менее исследования этого варианта D₄DR было сложно воспроизвести на разных популяциях и в разных условиях. В какой-то степени это точно связано с зависимостью поиска новизны от возраста. Наверное, вполне предсказуемо, что исследовательский импульс в значительной мере гасится в районе 50 лет и соответствующие различия стираются. Географические и расовые вариации тоже модулируют влияние D₄DR на темперамент. Но самым вероятным объяснением недостатка воспроизводимости кажется относительная слабость эффекта D₄DR-7R[1022]. По оценке одного исследователя, вкладом D₄DR можно объяснить не более 5 % межиндивидуальных различий в поведении, связанном с поиском нового. D₄DR, скорее всего, лишь один из многих – может, из десятка – генов, определяющих этот аспект личности.

Гендер. Сексуальные предпочтения. Темперамент. Личность. Импульсивность. Тревожность. Выбор. Одна за другой самые загадочные сферы человеческого опыта в наших глазах постепенно обрастают генами. Элементы поведения, которые считались во многом или даже полностью обусловленными культурой, личным выбором и средой либо уникальной конструкцией из самости и идентичности, на поверку оказались удивительно зависимыми от генов.

Но самым удивительным стало, наверное, то, что мы этому удивились. Если мы принимаем факт, что вариации генов влияют на разнообразные аспекты человеческой патологии, то едва ли можно изумляться тому, что они влияют и на разнообразные аспекты нормальности. В этой идее заложена фундаментальная симметрия: механизм, по которому гены вызывают заболевания, в точности соответствует механизму, по которому гены определяют нормальное поведение и развитие. «Как бы мне хотелось поглядеть[1023], куда ведет Зазеркальный коридор!» – сказала Алиса. Генетика человека прошла через свой зазеркальный коридор – и обнаружила, что правила по одну его сторону точно такие же, как по другую.

Как мы можем описать влияние генов на нормальные человеческие функции и строение тела? Язык, должно быть, покажется вам знакомым: это тот самый язык, который мы использовали для описания связи между генами и заболеваниями. Вариации, наследуемые от родителей в перемешанном виде, определяют вариации в клеточных процессах и развитии, которые в конце концов перетекают в вариации физиологические. Если изменения затрагивают мастер-регуляторы на вершине генетической иерархии, то эффект может быть бинарным и мощным (мужчина или женщина; низкий рост или обычный). Чаще же вариантные/мутантные гены занимают более низкие ярусы информационных каскадов и отвечают лишь за изменение склонностей. А в создании этих склонностей или предрасположенностей нередко участвуют сразу десятки генов.

Склонности в сочетании с разнородными сигналами среды и случайностями обеспечивают разнообразие итогов, в числе которых вариации в строении, функциях, поведении, личности, темпераменте, идентичности и судьбе. По большей части они действуют сугубо в вероятностном ключе – всего лишь меняют баланс на весах, сдвигают шансы, делая те или иные исходы более или менее возможными.

И все же этих сдвигов хватает, чтобы делать нас заметно разными. Изменение в молекулярной структуре рецептора, передающего нейронам мозга сигнал о вознаграждении, может сказаться лишь на длительности взаимодействия рецептора с соответствующей молекулой. Сигнализация, идущая в нейрон от вариантного рецептора, может затянуться на какие-то полсекунды, но этого уже будет достаточно, чтобы склонить одного человека к импульсивности, а другого – к осторожности, кого-то – к мании, а кого-то – к депрессии. Эта разница в физическом и психическом состоянии находит отражение в комплексной картине форм восприятия, чувств и решений. Так длительность химического взаимодействия способна трансформироваться, скажем, в тягу к взаимодействию эмоциональному. Человек со склонностью к шизофрении распознает в беседе торговцев фруктами заговор с целью убить его. Брат этого человека, генетически предрасположенный к биполярному расстройству, воспринимает ту же самую беседу как предсказание своего грандиозного будущего: даже торговцы фруктами улавливают в нем зарождающуюся популярность. Мучение для одного – волшебство для другого.