Сидарта Рибейро – Подсознание (страница 40)
Предложение требовало немалой смелости. В 1967 году этот университет занимал всего один квартал в Верхнем Ист-Сайде, а концентрация Нобелевских премий на квадратный метр была в нем одной из самых высоких в мире. Кроме того, это был бастион независимых, нетрадиционных взглядов.
Уинсона не только приняли в качестве сотрудника, но и с годами последовательно повышали — сначала до техника, потом до доцента и почетного профессора, и он даже удостоился чести вести исследования в облицованной медью лаборатории Лоренте де Но.
Первый крупный вклад Уинсона в науку был связан с тета-ритмом, образуемым регулярными волнами активности, которые охватывают гиппокамп в определенных состояниях на несколько минут. Тета-ритм, обнаруженный у кроликов в 1950-х годах и позже наблюдаемый у крыс, кошек, обезьян и людей, оставался большой загадкой до середины 1970-х. Уинсон начал его расшифровывать.
Парадокс заключается в том, что один и тот же ритм у различных изучаемых биологических видов проявляется в совершенно разных ситуациях. У крыс тета-ритм в значительной степени пропорционален скорости движений, а у кроликов возникает только тогда, когда животное неподвижно. Еще больше усложняет ситуацию, что у кошек тета-ритм может наблюдаться и когда животное в покое, и когда в движении. Вишенка на торте этой научной загадки: быстрый сон совпадает с тета-ритмом гиппокампа у всех этих видов.
Уинсон понял, что может найти ключ к пониманию тета-ритма. Ученый попытался определить, какое именно поведение требует наибольшего внимания к окружающей среде в зависимости от занимаемой экологической ниши. Крысы являются добычей для одних видов (например, кошек), но опасны для других (например, мышей). Они отличные исследователи окружающей среды, по которой внимательно и ловко перемещаются в поисках пищи. Таким образом, именно во время исследования новых сред тета-ритм проявляется у крыс особенно ярко.
Кролики же преимущественно добыча. Поэтому в новой среде они замирают на задних лапах, подняв уши: они ожидают появления хищников. У кроликов тета-ритм возникает во время их настороженной неподвижности и исчезает, как только они привыкнут к окружающей среде и, опустившись на четыре конечности, примутся добывать корм.
Кошка как представитель семейства кошачьих обладает хищническими инстинктами. Поэтому неудивительно, что у кошек тета-ритм возникает, когда они охотятся — за живой мышью или за воображаемой (за комком шерсти), или когда замирают в ожидании удобного момента для атаки, или бегут к возможной добыче, готовясь на нее наброситься.
Подводя итоги исследования, Уинсон сделал вывод, что тета-ритм во время бодрствования объясняется объектом внимания, типичным для каждого вида. По аналогии, он предположил также, что появление тета-ритма во время быстрого сна указывает на физиологическое состояние, в котором мозг способен обрабатывать воспоминания, полученные во время бодрствования. Мозг при этом находится в сенсорной изоляции, но его настороженность повышена, как во время бодрствования. Таким образом, быстрый сон — это рефлекторное состояние, в котором мозг обращает внимание на самого себя и на собственное представление об известном ему мире.
Интерпретация Уинсона покорила сердца и умы узкого сообщества нейрофизиологов, изучающих гиппокамп. В конце 1970-х исследователь обнаружил, что разрушение тета-ритма гиппокампа при поражении другой части мозга — прозрачной перегородки — вызывает резкое ухудшение пространственной памяти у крыс. Статья, опубликованная в журнале Science, стала первой наглядной демонстрацией важной роли тета-ритма в когнитивной функции.
Сегодня мы знаем, что тета-ритм гиппокампа жизненно важен для приобретения, обработки и вызова декларативных воспоминаний, которые можно выразить словами, например: о последних летних каникулах, свадьбе лучшего друга или недавнем сне.
Вдохновленные фрейдистской идеей дневного остатка, Уинсон и греческий нейробиолог Константин Павлидес, в то время его докторант, решили выяснить, одни и те же или разные нейроны больше всего стимулируются во время бодрствования и сна. Для проверки гипотезы исследователи использовали свойство так называемых (из-за их формы) пирамидных нейронов гиппокампа.
Эти нейроны активируются избирательно, когда животное проходит через конкретное место в пространстве. Таким образом, каждый такой нейрон соответствует ограниченному участку среды. Внутри него нейрон активируется, вне его — нет. Именно открытие таких нейронов места как механизма картографирования пространства принесло в 2014 году американцу Джону О’Кифу и норвежцам Эдварду и Мэй-Бритт Мозерам — научным внуку и правнукам Хебба — Нобелевскую премию по физиологии или медицине.
В экспериментальной схеме Павлидеса и Уинсона активация пирамидных нейронов, ограниченная определенными пространственными полями, позволила сравнить отчетливо активированные нейроны с почти бездействующими. После хирургической имплантации электродов в гиппокамп ученые идентифицировали и записали пары пирамидальных нейронов с неперекрывающимися пространственными полями, то есть каждый нейрон предпочитал свое место.
Затем, при помощи прозрачных акриловых куполов, ограничивающих положение животных полем одного из нейронов, и стараясь не удалять визуальные сигналы, которые позволяли подопытным ориентироваться в пространстве, ученые заставили этот нейрон многократно активироваться в течение всего периода записи. Второй нейрон при этом оставался неактивным.
Через 20 минут ученые поместили крысу в клетку — за пределы пространственных полей обоих нейронов, дали ей уснуть и проспать несколько часов. Результаты, опубликованные в 1989 году, стали откровением: нейроны, которые были более активны во время бодрствования, специфически реактивировались во время последующего сна, как медленного, так и быстрого.
Исследование подтвердило идею, что активность нейронов во время сна отражает опыт бодрствующего разума. Это было не что иное, как первое электрофизиологическое доказательство существования дневного остатка — идеи, выдвинутой Фрейдом.
Несколько лет спустя это открытие углубил американский нейробиолог Мэтью Уилсон во время работы в Аризонском университете после защиты докторской. Уилсон провел количественный анализ не только изменения скорости активности нейронов гиппокампа, но и синхронности между моментами активации разных нейронов. Иными словами, он измерил не только то, насколько каждый нейрон повышает или снижает активность, но и в какой пропорции любые два нейрона активируются вместе.
Не случайно Уилсон учился у канадского нейрофизиолога Брюса Макнотона, который в конце 1970-х был близок к Дональду Хеббу и разделял его энтузиазм в изучении нейронной синхронии. Результаты Уилсона и Макнотона, опубликованные в 1994 году, стали классикой.
Во-первых, исследователи показали, что когда крыса движется по определенной траектории и в ее гиппокампе преобладает тета-ритм, то между парами нейронов гиппокампа возникают новые паттерны синхронии. Те же паттерны с некоторым фоновым шумом проявляются и во время последующего медленного сна. Когда Уилсон стал профессором Массачусетского технологического института, то в 2001 году вместе с аспирантом Кенуэем Луи продемонстрировал аналогичные эффекты в фазе быстрого сна.
Чтобы понять разницу между первоначальными выводами Павлидеса и Уинсона и более поздними выводами Уилсона, представьте, что потенциал действия каждого нейрона — это нота в музыкальной партитуре. Фундаментальное открытие Павлидеса и Уинсона было похоже на заявление о том, что ноты, которые чаще всего проигрываются во время бодрствования, снова звучат во сне.
Результаты Уилсона показали, что во сне повторяются не только ноты, воспроизводимые во время бодрствования, но и их сочетания в аккордах и мелодических фразах. Метафора памяти как музыкальной партитуры позволяет нам представить, как то, что мы запоминаем днем, всплывает потом в сновидениях.
Впоследствии эти открытия изучали разные исследовательские группы, в том числе и моя. За последние 20 лет удалось установить, что электрическая реверберация воспоминаний максимальна во время медленного сна, изменчива во время быстрого и значительно снижается во время бодрствования. Постоянное увеличение реактивации нейронов во время медленного сна, большая вариабельность во время быстрого и меньшая его продолжительность по сравнению с медленным (примерно 1:4 у крыс и людей) заставляют сделать вывод, что медленный сон играет доминирующую роль в нейронной реверберации, а быстрый сон — второстепенную.
С практической точки зрения это означает: первая половина ночи с преобладанием медленного сна критически важна для реверберации того, что мы запомнили во время бодрствования.
Предложенный Дональдом Хеббом более 60 лет назад термин
Во время бодрствования реверберация нейронных сетей действительно существенно снижается, однако не исчезает полностью. Сила мнемонической реверберации во время бодрствования обратно пропорциональна степени мешающей ей сенсорной стимуляции. Поскольку после приобретения тех или иных воспоминаний их следы можно обнаружить во всех поведенческих состояниях, правильно будет сказать, что соответствующие сенсорные переживания вызывают устойчивые реверберации, а не дискретные реактивации.