Сидарта Рибейро – Подсознание (страница 39)

Но когда идея цепи реверберации пленила богатое воображение канадского психолога Дональда Хебба[111], сложный синтаксис нейронных колебаний был еще совершенно не исследован. Этот ученый услышал о недавних открытиях Лоренте де Но в феврале 1944 года, и его осенило: реверберация электрической активности — это естественный способ хранения информации в памяти.

Возможно ли, что цепи реверберации — это наши кирпичики в построении и сборке воспоминаний, фундаментальные элементы формирования представлений о событиях и объектах? Что электрическая реверберация — это фундаментальный процесс, способный поддерживать накапливаемое обучение в обширной сети нейронов? Нельзя исключить, что нейронная реверберация действительно является ключом к раскрытию нашей невероятной способности формировать новые представления об окружающем мире без потери (многочисленных) ранее сохраненных представлений.

Взбудораженный потенциалом этих идей, Хебб 28 апреля 1944 года попросил Лоренте де Но о месячной стажировке в его лаборатории. Хебб так жаждал сотрудничества с гуру, что предложил себя в качестве бесплатного работника. Однако он не был школяром или новичком. Он учился у лучших физиологов и психологов своего времени сначала в Чикагском университете, а затем в Гарварде.

Защитив диссертацию под руководством Карла Лэшли, Хебб в 1936 году получил должность научного сотрудника в Монреальском неврологическом институте и начал работать под руководством нейрохирурга Уайлдера Пенфилда. Он стал известен благодаря новаторским экспериментам по электрической стимуляции коры головного мозга.

Вот рассказ Пенфилда, прекрасно иллюстрирующий, какие удивительные открытия стали возможны благодаря его методу: здесь описан случай, когда электрическая стимуляция «каким-то образом вызвала воспоминание из прошлого» у подопытного:

Больная… жаловалась на припадки, во время которых она иногда теряла сознание и падала на пол в эпилептических судорогах. Но непосредственно перед таким эпизодом она осознавала то, что казалось галлюцинацией. Так было всегда, она переживала это с детства.

Первоначально она видела следующее: она шла по лугу. Ее братья побежали вперед по тропинке. Шедший за ней мужчина сказал ей, что у него в сумке змеи. Она испугалась и побежала за братьями. Это произошло на самом деле. Ее братья помнили этот случай, и мать вспомнила, что ей об этом рассказывали.

Впоследствии в течение нескольких лет это переживание возвращалось к ней во сне, и, как говорили, ей снился кошмар. Наконец, выяснилось, что этот короткий сон был предвестником эпилептического припадка, который мог начаться в любое время дня и ночи. И иногда этот сон был единственной его причиной.

Во время операции под местной анестезией я наметил соматические сенсорные и моторные области для ориентации и применил стимулятор к височному участку коры головного мозга. «Подождите минутку, — прервала меня она, — и я вам скажу». Я снял электрод с коры. Помолчав, она произнесла: «Я видела, как кто-то идет ко мне, как будто он сейчас меня ударит». К тому же было видно, что ей вдруг стало страшно.

Стимуляция в другой точке заставила ее сказать: «Мне кажется, я слышу, как много людей кричат на меня». Трижды, с интервалами и без ее ведома, эту вторую точку снова стимулировали. И каждый раз подопытная прерывала наш разговор, так как слышала голоса братьев и матери. И каждый раз ей было страшно. Она не помнила, чтобы слышала эти голоса во время какого-либо из своих эпилептических припадков.

Таким образом, стимулирующий электрод напомнил ей о знакомом опыте, который предвещал каждый из ее привычных приступов. Но стимуляция в других точках напомнила ей о других переживаниях прошлого, а также вызвала эмоцию страха. Наше изумление было велико, так как мы произвели феномены, которые не были ни двигательными, ни сенсорными, и тем не менее ответы казались физиологическими, а не эпилептическими.

Эксперименты Пенфилда продемонстрировали, что простая корковая активация может запускать сновидения в виде цепочек воспоминаний, которые сохраняют смысловое единство и согласованность даже после многократного повторения их активации.

Когда левую височную долю молодой женщины (Н. К.) простимулировали, она сказала: «Мне приснился сон, что у меня под мышкой книга. Я разговариваю с мужчиной. Он пытается убедить меня не беспокоиться из-за книги». Стимуляция в точке на 1 см дальше… заставила ее сказать: «Со мной разговаривает мама». Спустя 15 минут стимулировали ту же точку: пока электрод там оставался, пациентка громко смеялась. После извлечения электрода ее попросили объяснить почему. «Ну, — произнесла она, — это длинная история, но я вам расскажу…»

Хебб был выдающимся членом команды Пенфилда, в ее составе он сделал важные открытия о психологических последствиях поражений головного мозга. Поэтому вместе со своими услугами он предложил Лоренте де Но огромный объем эмпирических и теоретических знаний о разуме и его биологических основах. Но Лоренте де Но не проявил интереса к вроде бы заманчивому предложению, а в письме от 1 мая 1944 года категорически отклонил просьбу о стажировке: «В настоящее время моя работа связана с воздействием нервного импульса на метаболизм нерва, и эта проблема не представляет непосредственного интереса для психолога».

Хебб огорчился, но не остановился. Наряду с эмпирическими исследованиями, он занялся созданием теории, которая навсегда изменит понимание нейронных основ психологии. Размышляя о возможных биологических механизмах формирования воспоминаний, Хебб определил ряд явлений, и сегодня находящихся на оживленных экспериментальных рубежах нейронауки. Его книга «Организация поведения», опубликованная в 1949 году, по сей день остается самой значимой в нейропсихологии.

Хебб правильно предсказал, что приобретение воспоминаний на уровне отдельных нейронов требует суммирования множества активаций, идущих от разных вышестоящих нейронов, — это приводит к укреплению связей между ними. Популярна формулировка гипотезы Хебба: «Нейроны, возбуждаемые одновременно, связываются друг с другом».

Ученый предположил, что консолидация памяти начинается с ее электрической реверберации через рекуррентную нейронную цепь, которая затем синхронизирует работу группы нейронов. А это, в свою очередь, повышает возбудимость этой группы, в конечном счете формируя физиологическую основу памяти о месте, предмете или событии.

Чтобы понять, насколько огромен прогресс этой нейрональной концепции понятия «учиться», необходимо вспомнить: до конца 1940-х годов разные отрасли психологии продолжали развиваться точно так же, как и в XIX веке. Они не имели объединяющей теории, яростно воевали друг с другом и не соприкасались с нейробиологией.

Бихевиоризм, в то время наиболее успешная отрасль психологии, принес подробную количественную оценку поведения животных в контролируемых лабораторных условиях, но он не был готов открыть «черный ящик» мозга, отвечающий за разум. Нейрофизиология, начавшая понимать более простые аспекты нервной системы, не стремилась приблизиться к психическим явлениям. Те немногие исследователи, которые осмелились шагнуть в неведомое, совсем не представляли себе механизмов мышления.

Даже Роджер Сперри, известнейший нейрофизиолог и нобелевский лауреат, потратил годы на подтверждение гипотезы, что сознание вызывается электромагнитными полями, а не возбуждением нейронов. Сегодня эта теория полностью отброшена.

Хебб набрался смелости и снова написал Лоренте де Но, на этот раз рассказав о своей работе. Хеббу было 44 года, он предрек: «Убежден, моя книга покажет, что современные идеи в нейрофизиологии, и особенно некоторые из тех, что разработали вы, имеют революционное значение для психологической теории».

Хебб оказался прав на все сто. Спустя 15 лет на сцене появился еще один необычный ученый — Джонатан Уинсон из Нью-Йорка, джентльмен старых правил с непростой судьбой. Его история началась с преждевременно прервавшейся карьеры в инженерной сфере.

Получив степень магистра по авиастроению в Калифорнийском технологическом институте и докторскую степень по математике в Колумбийском университете, Уинсон женился, переехал в Пуэрто-Рико и стал управлять успешным семейным обувным бизнесом. До свидания, наука, театры и изысканные рестораны — здравствуйте, пальмы и голубые волны!

Почти 20 лет спустя, после смерти отца и выгодной продажи бизнеса, Уинсон и его жена Джудит решили вернуться в Нью-Йорк, желая в полной мере насладиться его богатой культурной жизнью. Они были образованны, утонченны и жаждали концертов, выставок и лекций, которых не хватало в Сан-Хуане, но которые в избытке присутствовали в мегаполисе.

В частности, супруги стремились попасть в круги, связанные с психоанализом, которые в Городе большого яблока 1960-х годов были многочисленны. Уинсон, гуманист и фрейдист, имел склонность к технологиям и исследованиям. В 44 года — далеко не идеальном возрасте для начала карьеры в экспериментальной науке — хорошо устроенный в жизни Уинсон постучался в дверь лаборатории профессора Нила Миллера из Рокфеллеровского университета. Он предложил ему себя в ученики за бесплатные услуги ассистента.