Сидарта Рибейро – Подсознание (страница 35)
«Нормальные» люди как будто стоят на полпути между лингвистической бедностью шизофрении и речевым богатством маниакального расстройства. Что любопытно: ничего подобного не наблюдается в рассказах о переживаниях в период бодрствования, которые во всех этих группах представлены хронологически, прямо, с небольшим количеством петель.
В совокупности эти лингвистические явления позволяют нам использовать пересказы снов для количественной оценки и постановки диагноза «шизофрения» на ранних стадиях, причем быстрым, дешевым и неинвазивным способом. Таким образом, сны полезны для клинической психиатрии, поскольку дают нам более четкое представление о структуре сознания сновидца, чем если бы мы расспрашивали его о дневных событиях. Это с точки зрения психоанализа подтверждает идею: сны — прямой путь к самым глубоким слоям разума.
Когда мы провели структурное сравнение пересказов сновидений детей, психотиков и древних текстов, особенно шумерских, вавилонских и египетских, их сходство стало очевидным: низкий уровень лексического разнообразия, небольшие сети слов, множество коротких петель и мало длинных. Созревание структуры языка идет по схожей модели в ходе развития отдельной личности и в ходе истории, с увеличением лексического разнообразия и размеров словесных сетей, а также удлинением петель.
Этот процесс претерпел резкий скачок между 1000 и 800 годами до н. э. — между крахом цивилизаций в конце бронзового века, когда произошла Троянская война, и культурным возрождением в начале осевого времени, когда «Илиада» и «Одиссея» были переведены из устного творчества в письменное. Структурное сходство текстов, написанных в бронзовом веке, и снов, пересказываемых сегодня здоровыми детьми или взрослыми с психотическими симптомами, устанавливает связь между психологией и историей, перекидывает мостик к недавнему прошлому, когда люди видели сны наяву, не зная об этом.
Очевидно, что все подобные идеи основаны на изучении субъективных рассказов о человеческом психическом опыте, как анонимных, так и с зафиксированным авторством. В следующей главе мы увидим, как эти описания формируются в мозге, когда он бодрствует и когда спит.
Глава 9. Сон и его запоминание
У человека довольно четко разграничиваются воспоминания, которые можно и которые нельзя осознанно выразить. Как только ум созрел и натренировался, он обычно легко формирует воспоминания первого рода. Какова настоящая фамилия Боба Дилана? В каком веке королева Зинга правила и вела войны в Африке? Кто объединил киломбу из Пальмариса в Бразилии, самую большую общину темнокожих, когда-либо существовавшую в Америке? В какой пропорции нужно взять рис и воду, чтобы получилось хорошее ризотто?
Ответы на эти простые вопросы: Циммерман; XVII век; Аквалтун (дочь короля Конго); часть риса на три части воды и полчасти вина по вкусу. Они содержатся в так называемой декларативной (эксплицитной) памяти[106]. Память, необходимая нам для езды на велосипеде, занятий сёрфингом или капоэйры, совсем другая.
Для тренировки памяти второго типа, как правило, требуется некоторое время: нужно повторить действие множество раз, чтобы поместить в нее воспоминание. Для осуществления этого процесса переконфигурируются обширные нейронные цепи, отвечающие за сложные сенсомоторные действия.
Невозможно научить кого-то сёрфингу, просто описав необходимые движения словами. Езда на велосипеде не то же самое, что подробный рассказ о ней. Капоэйра — это невыразимое познание своего тела, хотя почитать что-нибудь об этом афробразильском танце-единоборстве тоже не будет лишним.
Если во время бодрствования мы получаем какие-то воспоминания, то во сне они воспроизводятся и трансформируются. Реверберация воспоминаний подспудно присутствует в психоаналитической концепции дневного остатка, однако в работах Фрейда нет упоминания о роли сна в обучении. Карл Юнг подошел к этой идее ближе, когда сказал, что сны готовят сновидца к грядущему дню.
Однако первый экспериментальный подход к исследованию взаимосвязи между сном и обучением появился не в Европе (бесспорном центре научных знаний в XIX веке), а в США, чьи университетские традиции в то время еще только зарождались.
В начале 1920-х годов ученые Джон Дженкинс и Карл Далленбах попытались воспроизвести в Корнеллском университете классический эксперимент немца Германа Эббингауза[107]. В опыте, проведенном несколькими десятилетиями раньше, участники-добровольцы заучивали список слогов, которых не было в их языке, а затем ученые замеряли, насколько эти слоги сохранились в памяти по прошествии времени.
С помощью этой простой процедуры Эббингауз за 40 лет до Далленбаха и Дженкинса установил: однажды обретенные воспоминания со временем ослабевают экспоненциально. Ученый вывел «кривую забывания», характеризующую динамику памяти у бесчисленного множества разных биологических видов. Новое слово Дженкинса и Далленбаха заключалось в том, что участников просили заснуть сразу после того, как они выучили слоги.
Для сравнения они повторили эксперимент, но изменили его условия — теперь добровольцам не давали спать. Как ни странно, за один и тот же промежуток времени участники запоминали после сна намного больше, чем когда продолжали бодрствовать.
Участники бодрствовавшей группы были студентами бакалавриата, и после сеанса они отправились на занятия. Родившаяся тогда шутка до сих пор в ходу среди ученых: Дженкинс и Далленбах доказали, что для учебы полезнее спать, чем ходить на лекции.
Но если серьезно, сегодня мы знаем, что релевантная переменная при низком запоминании в бодрствующей группе — это сенсорные и когнитивные помехи. Во время бодрствования мозг постоянно бомбардируют всевозможные раздражители. Они сильно мешают мнемоническому процессу. Наглядный пример — попытка напевать одну песню, слушая другую. Усилия, необходимые для выполнения этой простой задачи, пропорциональны громкости мешающей музыки. Это показывает, насколько сложно бодрствующему мозгу изолировать себя от реальности и заставить на нее не реагировать.
По непонятной причине открытие Дженкинса и Далленбаха не было подхвачено современниками. Оно десятилетиями оставалось в тени и не имело никаких последствий для науки. Пару незначительных исследований провели в 1940-х годах. Но тогда шла Вторая мировая война, почти сразу за ней началась холодная. И это были доинтернетовские времена — информация растекалась вязко, медленно, капризно, до широких кругов доходила не всегда.
Только в 1950-х годах США стали эпицентром исследований быстрого сна и его связи со сновидениями, но поначалу все равно никто не занимался когнитивным аспектом сна. Выводам Дженкинса и Далленбаха, опубликованным в 1924 году, пришлось ждать 40 лет, прежде чем их разглядели.
В конце 1960-х годов во Франции и США наблюдался активный всплеск интереса к этой теме: новое поколение ученых под влиянием Мишеля Жуве[108] обратило внимание на важность сна для когнитивной функции. Общим знаменателем экспериментального плана этих исследований было лишение грызунов сна после сеанса тренировки.
«Метод цветочных горшков», предложенный Жуве, оказался прост, эффективен и дешев. Он быстро распространился среди лабораторий, занимавшихся изучением биологических последствий недосыпания. Метод основан на том, что медленный сон сопровождается падением мышечного тонуса, который еще более снижается с началом быстрого сна.
Подопытное животное помещали на небольшую платформу — перевернутый цветочный горшок, поставленный в емкость с водой. Как только животное уснет и утратит мышечный тонус, оно свалится в воду и проснется. Подобрав платформу нужного диаметра, можно лишить животное сна вообще или только быстрого сна.
Первые эксперименты с применением этого метода показали: крысы, с которыми сначала проводили обучающий сеанс — пространственное обучение, приобретенный страх, обучение методом проб и ошибок — после полного лишения сна и лишения конкретно быстрого сна хуже вспоминали выученное.
Недостаток сна необходимо чем-то компенсировать. Это особенно относится к быстрому сну. Его депривация неизменно влечет спад, требующий восстановления прямо пропорционально количеству пропущенного сна. А вот обратное неверно: можно значительно увеличить продолжительность REM-фазы за счет общей продолжительности сна, однако запастись сном впрок не выйдет — снижения длительности быстрого сна на следующий день не будет.
Большое влияние на эту динамику оказывают эмоции. Умеренная тревожность приводит к сокращению общей длительности быстрого сна, но сильный стресс (например, угроза жизни) после его исчезновения может привести к значительному увеличению продолжительности быстрого сна. Это свидетельствует о жизненно важной роли быстрого сна для когнитивной функции человека.
В течение 1970-х годов ряд ученых убедительно доказали, что лишение сна вредно для обучения. Это вызвало настоящий всплеск интереса в контексте международной конкуренции и сотрудничества. В центре внимания был быстрый сон: теперь его рассматривали как самую интересную фазу сна из-за тесной связи со сновидениями. Однако с течением времени сформировалось и стало нарастать движение противодействия идее о том, что быстрый сон обладает какой бы то ни было когнитивной ценностью.