Сидарта Рибейро – Подсознание (страница 17)
В этом отрывке Фома Аквинский добавил к проблеме толкования снов новое измерение. Он заявил, что предсказательная точность сновидения не является доказательством его божественного происхождения. Церковь начала культивировать повышенный скептицизм по отношению к тому, чтобы руководствоваться сновидениями, хотя по-прежнему признавала их предсказательную природу.
У немецкого теолога Мартина Лютера, великого реформатора христианства, тоже было двойственное отношение к снам. В начале своей монашеской карьеры Лютер открыл для себя проповеди Яна Гуса, религиозного лидера из Богемии, сожженного 100 лет назад за проповедь отказа от католических индульгенций.
Молодого монаха поразила история казни реформатора. Когда палач подошел к Гусу, чтобы поджечь хворост, Ян сказал: «А теперь мы зажарим гуся».
Ян Гус стал ориентиром для Лютера, разделявшего его неприязнь к системе торговли индульгенциями. Когда 31 октября 1517 года Лютер прибил к двери церкви Виттенбергского замка свои тезисы с резкой критикой коррупции среди священников, он знал, что вступил на опасный путь. Но, в конце концов, многих сожгли на кострах до Лютера и многих еще сожгут после.
Папа Лев X приказал опровергнуть тезисы, но ответ Лютера не оставил места для сомнений в его бунтарстве: он поджег папскую буллу. Затем немца отлучили от церкви, а император Священной Римской империи Карл V его осудил. Принц Фридрих III, курфюрст Саксонии, который держал Лютера под стражей, должен был передать его разгневанным врагам для казни. Однако, вопреки ожиданию, Фридрих защитил Лютера. Идеи богослова выжили, а протестантская Реформация распространилась по Европе. И удивительная история того, как это произошло, связана с еще одним важным сном.
Согласно хроникам того периода, в ночь перед днем, когда Лютер прибил свои тезисы к двери церкви, принцу Фридриху пришло во сне откровение:
Я снова уснул, и мне приснилось, что Всевышний послал мне монаха, который был истинным сыном апостола Павла. Его сопровождали все святые по повелению Бога, чтобы свидетельствовать передо мной, что он пришел не для того, чтобы замыслить заговор, но что все, что он делает, согласно воле Божьей. Они попросили меня проявить милость и разрешить ему написать что-нибудь на двери церкви замка Виттенберг. Я предоставил ему эту возможность через моего секретаря. После этого монах пошел в церковь и начал писать такими крупными буквами, что я мог разглядеть их из Швайница. Перо, которым он писал, было так велико, что его конец доставал до Рима, где он проткнул уши сидевшему там льву и заставил сотрясаться тройную корону на голове папы. Все кардиналы и князья, поспешно подбежав, старались не дать ей упасть. Мы с тобой, брат, тоже хотели помочь, и я протянул руку; но в этот момент я проснулся с поднятой рукой, весьма удивленный и очень разгневанный на монаха за то, что он плохо справляется со своим пером. Я опомнился; это был лишь сон.
Я еще был в полудреме и снова закрыл глаза. Сон вернулся. Лев, все еще раздраженный пером, заревел изо всех сил, так что весь город Рим и все государства Священной Империи сбежались посмотреть, в чем дело. Папа попросил их выступить против этого монаха и особенно просил меня, так как он находился в моей стране. Я снова проснулся, повторил молитву Господу, умоляя Бога уберечь Его Святейшество, и снова уснул.
Затем мне приснилось, что все принцы Империи, и мы среди них, поспешили в Рим и один за другим стали пытаться сломать перо; но чем больше мы пытались, тем жестче оно становилось, и по звуку казалось, будто оно железное. В конце концов мы смирились. Тогда я спросил монаха (потому что я был то в Риме, то в Виттенберге), где он взял свое перо и почему оно такое прочное. «Перо, — ответил он, — принадлежало старинному богемскому гусю, которому 100 лет. Я получил его от одного из моих старых учителей. Что касается его силы, она происходит от невозможности лишить его сердцевины, или стержня; я сам весьма удивлен». Вдруг я услышал громкий шум — из длинного пера монаха стали выскакивать множество новых перьев. В третий раз я проснулся: было уже светло.
Можно полагать, что этот сон оказал глубокое влияние на Фридриха, и тот стал храбро защищать Лютера от папы и императора. Однако мы можем допустить, что эта история была придумана, чтобы оправдать поддержку Лютера Фридрихом по сугубо политическим соображениями. В любом случае сам Лютер оставался весьма скептически настроенным по отношению к правдивости снов. Он приберегал веру для очень ограниченного числа видений, которые действительно считались божественными.
С образованием европейских национальных государств и на начальных этапах меркантилизма толкование сновидений навсегда покинуло общественную сферу. К XVI веку христианство уже начало рассматривать онейрическое откровение в лучшем случае как неуместное, а в худшем — как источник богохульства и повод для проклятия.
Как показали заключение в тюрьму и казнь в 1600 году теолога Джордано Бруно, сновидения стали рассматриваться как признак влияния ереси. В XVIII веке дискредитация сновидений только усилилась с появлением рационализма. Он лежал в основе как науки, так и капиталистического строя. Обращение к снам при принятии важных торговых решений не было оправдано ни с практической, ни с коммерческой точки зрения, и авгуры утратили свое значение при дворах монархов.
Неслучайно многие течения протестантизма, особенно кальвинизм, прагматичный в своем стремлении к чистому, ничем не затмеваемому религиозному процветанию, довольно далеко отошли от снов. В течение нескольких столетий произошла глубокая трансформация понимания того, что такое сновидения и что они означают.
Сны сошли с пьедестала как источник трансцендентного вдохновения или интуитивного смятения и стали рассматриваться как простое отображение, отголоски чувств спящего организма; их приписывали отсутствию стимуляции и банальному отражению текущего физического состояния, будь то голод, жажда или любая другая насущная потребность.
Скатология[65] французского писателя XVI века Франсуа Рабле, толковавшего дурные сны как неизбежный продукт несварения желудка, и скептическая объективность философа и математика эпохи Просвещения Рене Декарта упрощали предсказательную способность снов до той же степени. Он, по его собственным словам, юношей получил в снах важные откровения. Яркие видения на берегах Дуная вдохновили его на создание аналитической геометрии и собственного метода сомнения. Но в более зрелые годы Декарт определил сновидение как простую иллюзию, порожденную дневными впечатлениями[66].
В те же годы значительно увеличилось число популярных трактатов по толкованию сновидений, основанных на заранее определенной интерпретации их составных частей. Изобретение книгопечатания создало условия для коммерциализации продукта, который и по сей день можно найти в любом газетном киоске: сонник, основанный на фиксированных ключах к расшифровке символов, — далекий отголосок ассирийского
Когда феномен сновидений был отнесен к жанру дешевых сериалов, Зигмунд Фрейд разработал теорию, согласно которой сновидение возникает как объект рационального изучения; это биологическое явление, имеющее величайшее значение для понимания человеческого разума. Психоанализ знаменует собой открытое возвращение к онейрическим практикам древности, рассматривая толкование сновидений как важный инструмент для изучения символических сетей и разрубания их гордиевых узлов.
Неоценимый вклад Фрейда в превращение сновидений в центр человеческой жизни начался с наблюдения: сны очень хорошо раскрывают структуру разума сновидца. Будучи богатым источником символических взаимосвязей, они позволяют понять, чем живет человек. Внимательное слушание направлено на создание схемы-карты словесных ассоциаций, имеющих значение с точки зрения терапии. Опубликованная в 1900 году книга «Толкование сновидений»[68] стала основой психоанализа, сфокусированного на ночных переживаниях как способе расшифровки воспоминаний.
В этой книге Фрейд заявил: сны — это «кратчайший путь к бессознательному». Кроме того, он утверждал, что сны содержат дневные остатки бодрствования, в некоторой степени объясняющие их содержание. Однако более глубокую мотивацию питают подавленные желания, то есть не те события, что уже произошли, а те, что желательны, но еще не произошли или могут не произойти никогда.
Анализируя дневной остаток, присутствующий во сне, Фрейд доказал: невозможно принять для толкования сновидений какие бы то ни было фиксированные варианты. Он утверждал, что толкование сновидения возможно только в том случае, если оно выполняется самим сновидцем или кем-то очень хорошо осведомленным о контексте его самых сокровенных мыслей.