Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 83)

– Хватает волнений, – небрежно ответил я. – Пациентка умирает без видимой причины, хотя я понимаю, что она есть.

– Ах! Вы меня заинтересовали. Вы поставили предварительный диагноз?

– Полдюжины, и ни один из них не подтвердился. Я осмотрел ее и перепроверил; единственное, в чем я абсолютно уверен, это то, что она угасает прямо у меня на глазах, и я не могу сделать ничего существенного.

– Гм. Может быть, чахотка?

– Не тут-то было. Я неоднократно проверял ее мокроту; всякий раз – результат отрицательный. С ней само по себе что-то не так: температура почти всегда нормальная, слегка колеблющаяся туда-сюда, но едва ли не более одного или двух градусов. Я сделал несколько анализов крови, и пока количество эритроцитов держится на отметке под миллион, – дефицита недостаточно, чтобы вызвать тревогу. Единственные объективные проявляющиеся симптомы – устойчивое снижение веса и прогрессирующая бледность; в то же время, субъективно: она жалуется на потерю аппетита, небольшие головные боли и некоторую усталость по утрам.

– Гм, – задумчиво повторил он, выпуская двойное облако дыма из узких ноздрей и стряхивая пепел сигары, как будто это казалось чем-то очень интересным, – и как долго это состояние продолжается?

– Около трех месяцев. Она – миссис Четвинд, жена симпатичного молодого парня, который руководит строительством железной дороги для английской компании в Бирме. Он живет там уже около шести месяцев или около того, в то время как она, естественно, очень тоскует по нему – они женаты всего пару лет. А эта болезнь продолжается с середины августа.

– Гм! – Он с легкостью сбил пепел сигары ловким движением мизинца и с наслаждением затянулся крепким, ароматным дымом. – Этот случай меня интересует, друг мой Троубридж. Эти болезни, которые бросают вызов диагнозу, делают ремесло врача захватывающим. С вашего позволения, я буду сопровождать вас, когда вы пойдете к мадам Четвинд. Кто знает, быть может, вместе мы сможем найти коврик, под которым скрывается ключ от ее таинственной болезни. Между тем, я отправляюсь спать.

– Я за вами, – согласился я, закрыл книгу, отключил свет и отправился наверх следом за ним в постель.

Коттедж Четвиндов был одним из самых маленьких и самых новых среди милых домиков в квартале Руквуда. Несмотря на то, что в нем было всего семь комнат, он смотрелся как произведение искусства, как какая-то миниатюра, написанная на слоновой кости, а предметы и обстановка прекрасно сочетались с изысканным архитектурным решением дома. Когда мы припарковали машину перед увитым розами крыльцом и вошли в очаровательный приемный зал, круглые глазки Жюля де Грандена радостно заблестели, внимая совершенной гармонии, существующей здесь внутри и снаружи.

– Eh bien, друг мой, – прошептал он, проходя за горничной в черно-белой униформе к лестнице, – каковой бы ни была ее болезнь, у этой мадам Четвинд есть bon goût, – как вы говорите? – хороший вкус.

Прекрасная, как произведение китайского фарфора, – и столь же хрупкая, Айдолин Четвинд лежала на благоухающих подушках своей постели стиля Луи Третьего. Неглиже из серебристого крепдешина, украшенное пушистым черным марабу, окутывало ее стройную фигуру от тонкой шеи до изящных щиколоток, случайно позволяя ослепительному телу слоновой кости просматриваться сквозь соболиные складки. Ее ножки без чулков были обуты в алые атласные туфельки с французским каблуком, отделанные черным мехом; на белых стройных голенях была заметна бледно-фиолетовая сеть вен. Ее узкое, с острым подбородком, лицо в дни здоровья, вероятно, имело оливковый оттенок; но теперь ее щеки увяли до цвета старой слоновой кости, тонкий высокий лоб стал бледным и почти таким же полупрозрачным, как воск свечи. Узкие, красиво сформированные губы выразительного рта напоминали скорее цвет увядшей розы, чем красного коралла. В ее больших серых глазах, раскосых, подобно восточным, под изогнутыми, словно крылья чайки, черными бровями, читалась обреченность. Ее волосы, остриженные сзади, как у мальчика, были причесаны справа налево и густо смазаны какой-то благовонной мазью так, что они оттеняли белое лицо, как плотно обернутый тюрбан блестящего черного шелка. Алмазные сережки, маленькие и блестящие, ярко мерцали в мочках ушей. Некоторые женщины распространяют ауру своего женского очарования, как букет роз источает свой запах. Айдолин Четвинд была одной из них.

– Сегодня утром не так хорошо; спасибо, доктор, – ответила она на мой запрос. – Слабость кажется больше обычной, и вчера ночью у меня был ужасный кошмар.

– Хмф, кошмар, да? – ответил я сухо. – Мы скоро позаботимся об этом. И что вам приснилось?

– Я… я не знаю, – ответила она вяло, как будто говорить ей было очень тяжело. – Я просто помню, что мне приснилось что-то ужасное, но что именно, не имею ни малейшего понятия. Во всяком случае, это не имеет значения.

– Pardonnez-moi, madame[215], но это очень важно, – возразил де Гранден. – Эти явления, что мы называем снами, иногда являются выражением наших самых тайных мыслей; через них мы иногда изучаем вещи, касающиеся нас самих, о которых мы не можем узнать иначе. Вы попытаетесь вспомнить этот неприятный сон?

Говоря, он занимался быстрым обследованием пациентки: постучал по коленным сухожилиям, ощупал запястья и предплечья быстрыми, практичными пальцами; поднял веки и исследовал зрачки ее блестящих глаз; осмотрел шею и грудь на предмет ссадин и ран. «Eh bien» и «morbleu, c’est étrange!»[216] – пробормотал он про себя один или два раза, но никаких дальнейших комментариев не сделал до тех пор, пока не закончил обследование.

– Знаете ли, доктор Троубридж, – заметила миссис Четвинд, когда де Гранден закатал манжеты и начал писать в своей книжечке. – Я так много раз обследовалась, что начинаю ощущать себя словно на входе собачьей выставки. Никакой пользы от этого нет. Вы могли бы спасти себя и меня от хлопот и позволить мне умереть спокойно. Во всяком случае, я чувствую, что осталось мне не много, и может быть лучше для всех, если…

– Zut! – де Гранден резко захлопнул книжку и поднял на нее проницательный, невозмутимый взгляд. – Не говорите так, мадам. Ваш долг – жить. Parbleu, сад мира полон удушающими сорняками; такие цветы, как вы, должны быть наиболее старательно культивированы для радости всего человечества.

– Спасибо, доктор, – миссис Четвинд медленно улыбнулась в знак благодарности за комплимент и нажала на эбеново-серебряный колокольчик, который висел над декоративным изголовьем ее кровати.

– Мадам звала? – чернокожая горничная показалась в дверях комнаты с такой быстротой, что заставила меня подозревать, что ее ухо никогда не было далеко от замочной скважины.

– Да, доктор Троубридж и доктор де Гранден уходят, – устало произнесла ее хозяйка.

– Adieu, madame[217], – пробормотал де Гранден, наклонившись вперед и взяв руку нашей хозяйки, и не пытающейся подняться, когда мы собрались уйти.

– Мы уходим, но мы вернемся, и с собой, если не ошибаюсь, принесем вам поддержку. Ни один случай не безнадежен, пока…

– Пока не позовешь гробовщика? – Миссис Четвинд послала ему еще одну из своих медленных, усталых улыбок. Маленький француз прижал губы к ее бледным пальцам и повернулся, чтобы сопровождать горничную и меня из комнаты.

– Будьте осторожны… сэр, – предупредила горничная, оставив достаточно пространства между фразой и титулом вежливости, чтобы оградить свое высказывание от всякого подобия уважения. Де Гранден, спустившись по лестнице в зал, почти столкнулся со статуэткой, что стояла на пьедестале в нише между лестницей и стеной. Как мне показалось, женщина вылила на него почти ядовитую ненависть, когда он ступил на полированный пол и склонился в задумчивости над фигуркой, о которую чуть не споткнулся.

– Вот выход… пожалуйста, сэр, – предупредила служанка, стоя у входной двери и предлагая ему шляпу самым навязчивым образом.

– Ах, да, именно так, – согласился он, поворачиваясь от статуи к ней, и затем обратно. – А вы страдаете от комаров здесь в это время года, мадемуазель?

– От комаров? – ответила женщина полупрезрительно на непонятное замечание маленького иностранца.

– Верно: от комаров, мошек, mousquite, – подтвердил он, иронически подняв брови. – Маленькие такие, жужжащие вредители, знаете ли.

– Нет, сэр! – ответ подразумевал, что ей больше нечего сказать по этому поводу.

– А? Возможно, тогда мадам хозяйка любит благовония, которые раздражают насекомых, да?

– Нет, сэр!

– Parbleu, ma vierge[218], в мире много странных вещей, не так ли? – ответил он с одной из его озорных усмешек. – Но самые странные из них – это те, кто пытается скрыть от меня информацию.

Единственный ответ служанки – ее взгляд, который ясно показывал, что убийство было самым благосклонным, чем она хотела бы одарить его.

– Ла-ла, – усмехнулся он, когда мы подходили к машине. – Я напакостил ей сейчас, – как это говорят англичане, – не правда ли, мой друг?

– За вами, конечно, было последнее слово, – признал я, – но вы должны будете отдать ей ее последний взгляд, и это тоже не очень приятно.

– Ah bah, – ответил он с другой усмешкой, – кто заботится о том, как выглядит старое маринованное лицо, пока его взгляды не покажут то, что я ищу? Разве вы не заметили, как она застыла, когда я намекнул на запах благовоний в доме? Нет причин, которые мешают им хранить там благовония, но почему-то этот запах является поводом для крайней конфиденциальности – у горничной, по крайней мере.