Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 53)

– Э? – Эвандер был ошеломлен. – Почему… э-э-э-э-э-э…

– Вот-вот. Доктор Троубридж и я – медики. Мы не пытаемся строить мосты или рыть туннели. Нам очень жаль. Вы, мсье, уже однажды попробовали свои силы в медицине, запретив применение препарата, который мы посчитали необходимым. Ваши результаты были самыми прискорбными. Пожалуйста, позвольте нам следовать нашей профессии по-своему. Сейчас то, чего мы больше всего не хотим, так это полиции. Позже, возможно. Теперь это было бы более чем губительно.

– Но…

– Нет, без возражений, мсье. Я убежден, что ваша жена, мадам Эвандер, не подвергается непосредственной опасности. Тем не менее, доктор Троубридж и я проведем поиски, насколько это практически возможно. А вы тем временем будете поддерживать связь с нами, если позволит буря. – Он сухо поклонился.

– Доброй ночи, мсье.

Мисс Острандер вопросительно посмотрела на него.

– Мне идти с вами, доктор? – спросила она.

– Mais non, – ответил он. – Вы, пожалуйста, оставайтесь здесь, ma nourice, и дожидайтесь возвращения домой мадам Эвандер.

– Вы думаете, она вернется?

– Несомненно. Если я не ошибаюсь, полагаю, она вернется к вам до утра.

– Скажите, – Эвандера, находившегося на взводе, прорвало: – что это делает вас таким уверенным в ее возвращении? Боже мой, приятель, вы понимаете, что она в этой завывающей метели только в ночной рубашке?

– Понимаю. Но я заявляю, что она вернется.

– Но на чем вы строите свои абсурдные…

– Мсье! – прервал его резко де Гранден. – Я – Жюль де Гранден. Когда я говорю, что она вернется, то имею в виду, что она вернется. И я не ошибаюсь.

– Откуда мы начнем поиск? – спросил я, когда мы влезли в мою машину.

Он уютно устроился в подушках и закурил сигарету.

– Нам ни к чему поиски, cher ami, – отвечал он. – Она вернется по доброй воле и согласию.

– Но, послушайте, Эвандер был прав, – рассуждал я. – Она ушла в бурю лишь в одной креп-жоржетовой ночной сорочке.

– Сомневаюсь, – ответил он небрежно.

– Вы сомневаетесь в этом? Почему?

– Если судить по некоторым безошибочным знакам, друг мой, мадам Эвандер, благодаря невежеству мужа, сейчас одета в меха.

– Меха? – повторил я.

– Совершенно верно. Езжайте, друг мой, жмите на газ. Сегодня ночью нас ждет сон, eh bien, а завтра… завтра будет другой день.

Когда на следующее утро я вошел в кабинет, он уже поднялся и ждал меня.

– Скажите, друг мой Троубридж, – попросил он, – на основании чего вы поставили мадам Эвандер диагноз «лейкемия»?

– Что ж, – ответил я, заглядывая в историю болезни, – медицинское обследование показало, что подмышечные лимфоузлы слегка увеличены, красные клетки крови уменьшены более чем на миллион на единицу, белые – около четырехсот тысяч. Пациентка жаловалась на слабость, утомление и общее недомогание.

– Гм, вполне возможно, – прокомментировал он. – Да, такие симптомы, несомненно, вероятны. Теперь…

Телефонный звонок прервал его замечания на полуслове.

– Ах? – синие глаза моего друга торжественно сверкнули, когда он выслушал голос по проводу. – Я так и думал. Да, и сразу, немедленно. Троубридж, старина, она вернулась. Мадемуазель Острандер сообщила мне о появлении мадам Эвандер. Давайте поспешим. Сегодня многое предстоит сделать.

– После того, как вы уехали прошлой ночью, – сказала нам мисс Острандер, – я легла в шезлонге в спальне и попыталась заснуть. Вскоре, как я полагаю, начались припадки, и я услышала слабый собачий вой, похожий на вой прошлых ночей. Утром, сразу после шести, я встала, чтобы выпить чашку чая с пирогом; слуги еще не проснулись. Когда я спустилась вниз, я обнаружила, что миссис Эвандер лежит на ковре посреди зала.

Она сделала паузу; кровь прилила к ее лицу, когда она продолжила:

– Она лежала на ковре из волчьей шкуры перед камином, сэр, и была почти обнажена. Ее спальный чепец и ночная сорочка валялись рядом на полу.

– О? – прокомментировал де Гранден. – И дальше…

– Я подняла ее на ноги и помогла подняться наверх, где и уложила в постель. Кажется, никаких дурных последствий после бури нет. Действительно, сегодня утром она выглядела намного лучше, и так спокойно спала, что я едва могла разбудить ее к завтраку, и когда я это сделала, она не стала есть. Просто заснула.

– О? – повторил де Гранден. – А вы обмыли ее, мадемуазель, прежде чем положили спать?

Девушка выглядела слегка испуганной.

– Нет, сэр, не совсем – я помыла ей руки. Они были в чем-то красном, особенно на кончиках пальцев, будто она что-то царапала, и осталась кровь под ногтями.

– Parbleu! – взорвался француз. – Я точно знал это, друг мой Троубридж. Жюль де Гранден никогда не ошибается! Мадемуазель, – он лихорадочно обернулся к сиделке, – вы, по счастливой случайности, не сохранили воду, в которой мыли руки мадам Эвандер?

– Почему… нет, я этого не сделала… но… о, понимаю… Да, думаю, возможно, осталось пятно на салфетке и маникюрные палочки, которыми я очищала ее ногти. У меня действительно было много времени на это…

– Bien, très bien! – воскликнул он. – Пожалуйста, дайте нам эти салфетки, эти палочки. Троубридж, вы заберете кровь с рук мадам для теста, и нам надобно поспешить в лабораторию. Cordieu, я сгораю от нетерпенья!

Час спустя мы столкнулись друг с другом в моем кабинете.

– Я не понимаю, – признался я. – По всем канонам профессии миссис Эвандер должна умереть после прошлой ночи, но нет сомнений, что ей лучше. Ее пульс стал стабильным, температура нормальной, и анализ крови дал хороший результат.

– Я прекрасно понимаю все, до определенного момента, – ответил он. – Кроме этого, все темно, как в пещере Эреба. Вот, я протестировал пятна с пальцев мадам. Что там… как вы думаете?

– Кровь? – рискнул я.

– Parbleu, да, но не человеческая. Mais non[149], это кровь собаки, друг мой.

– Собаки?

– Именно. Я сам очень боялся, что она может оказаться человеческой, но, grace à Dieu[150], это не так. Теперь, простите, я иду, чтобы провести небольшое расследование. Встретимся сегодня вечером в maison Эвандеров. Приходите, чтобы удивиться, друг мой. Parbleu, я удивлюсь, если я вас не удивлю!

Вчетвером мы – де Гранден, мисс Острандер, Найлз Эвандер и я – расположились в тускло освещенной комнате и смотрели поочередно то на кровать, где лежала хозяйка дома в наркотическом сне, то на еще горящие угли за каминной решеткой, то на лица друг друга. Трое из нас были взволнованы почти до истерики, а де Гранден от нетерпения и вовсе сидел как на иголках. Несколько раз он поднимался и подходил к кровати таким быстрым беззвучным шагом, что заставил меня вспоминать о кошке. Потом он бросился в гостиную, нервно закурил сигарету, сделал несколько быстрых затяжек, затем снова бесшумно скользнул в спальню больной. Никто из нас не говорил громче, чем шепотом, и наш разговор ограничивался несущественными фразами.

На протяжении всего времени ощущалась торжественная, напряженная атмосфера присутствия медицинских свидетелей в камере смертников, ожидающих прихода осужденных.

Подсознательно, я думаю, мы все понимали, чего ожидали, но мои нервы дрогнули, когда это появилось.

С внезапностью выстрела, без предварительного приготовления, прозвучал дикий вибрирующий вой зверя под окном спальни. Этот резкий, острый звук, казалось, расколол холодный воздух лунной ночи.

«Ооо-ооо-ооо-ооо-ооо!» – он поднялся среди зимней тишины, уменьшился до стона душераздирающей меланхолии, а затем внезапно взлетел, от стона до вопля, от вопля до воя отчаяния, страстного, как плач проклятого духа, дикий и жестокий, словно призывающий демонов ада.

– О! – непроизвольно воскликнула мисс Острандер.

– Да будет так! – напряженно сказал Жюль де Гранден; его шепот, казалось, произвел больший эффект, чем любой из возможных звуков.

«Ооо-ооо-ооо-ооо!» – снова раздался крик в воздухе, снова он поднялся до высоты невыносимой пронзительности и злобы, затем угас. И пока мы неподвижно сидели в темной комнате, до нас донесся новый зловещий скребущийся звук, усиленный холодной тишиной ночи. Кто-то, какая-то тварь, карабкалась по шпалерам у дома!

Скрач-скрап-скрач – подобно звукам от рук и ног, перебирающимся по перекладинам решетки. Две руки – худые, длинные, жилистые руки, – руки давно умершего, с окровавленными когтями, зацепились за подоконник. И лицо – Боже милосердный, какое лицо! – появилось из темноты ночи. Не человеческое и еще не совсем звериное, оно вместе с тем было гротескным, словно отвратительная карикатура на человека. Низкий узкий лоб с нависшей копной коротких бесцветных волос, напоминающих шерсть животного. Нос был вытянут по сравнению с человеческим и походил на остроконечную морду какого-то животного собачьего племени, за исключением того, что резко закруглялся на кончике, как клюв нечистой хищной птицы. Тонкие, жестокие губы хищно растягивались назад, обнажая двойной ряд зубов, похожих на клыки, которые жутко мерцали в тусклом отражении света. Пара круглых, злобных глаз, зеленеющих, как люминесценция гниющей туши в полночном болоте, глядела на нас через подоконник. На каждом из нас по очереди взгляд василиска на мгновение остановился, а затем уперся в спящую больную женщину, – так когти сокола вонзаются в голубя.

Мисс Острандер издала задыхающийся всхлип и соскользнула с кресла без сознания. Мы с Эвандером сидели, скованные ужасом, не в силах нарушить жуткое молчание при его появлении. Но Жюль де Гранден вскочил со своего места и со свирепой кошачьей грацией подскочил к окну.