Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 122)

– Ну, он довольно удручающий, слишком массивный и слишком средневековый для современных людей, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю, – она раздраженно кивнула. – Безусловно, понимаю. Я художница… в некотором роде, – поспешила добавить она, когда мои глаза открылись с изумлением от ее напора. – И я привезла с собой кое-какое снаряжение, чтобы работать в перерывах между вечеринками. Ван сказал мне, что это зал свободы, и я могу делать все, что мне угодно, – и выделил мне большую комнату на северной стороне под мастерскую. У меня есть заказ, который я обязана закончить через две недели, и вчера я начала делать предварительные эскизы, но…

Она сделала паузу, глотнула бургундского и посмотрела на меня своими раскосыми задумчивыми глазами, словно сомневаясь, доверять мне или нет.

– И? – подсказал я, демонстрируя интерес.

– Но это не выход. Вы помните Красного Короля «В Зазеркалье»?

– Красного короля? – повторил я. – Боюсь, не совсем.

– Помните, как Алиса вложила свой карандаш в его руку, когда он пытался начать писать в своем дневнике, и заставила его написать: «Белый рыцарь скользит по шесту. Он очень плохо балансирует»?

Должно быть, я как-то выразил свое недоумение, потому что она рассмеялась глубоким журчащим смехом, соответствующим ее низкому контральто.

– О, я не психопатка, надеюсь, – уверила она меня, – но я, безусловно, могу посочувствовать бедному королю. Рождественская открытка, которую я делаю, – хорошая, морозная, сладкая рождественская открытка. И у меня должна быть рождественская сцена с волами, ослами и овцами, стоящими вокруг колыбели маленького пухленького голого мальчика, – вы знаете, довольно обычная вещь.

Она снова помолчала и освежилась глотком вина, и я заметил, что ее сильная бледная рука задрожала, когда она подносила стакан к губам.

Мой профессиональный интерес был пробужден. Девушка была великолепным экземпляром, – худощавой и сильной, как Артемида; и бледность ее белой кожи была естественной, а не вследствие болезни. Тем не менее, не нужно было иметь специальную подготовку, чтобы увидеть, что она превозмогала бремя подавляемой нервозности.

– Разве это не сработает? – успокаивающе спросил я.

– Нет! – ее ответ был почти взрывным. – Нет, не сработает! Я могу делать эскизы в комнате, – все в порядке, хотя она не похожа на хлев. Но когда дело доходит до фигур, что-то вне меня… позади меня, как Алиса за Красным Королем, – вы знаете, – и так же невидимо, кажется, вырывает конец моего угля и направляет его. Я продолжаю рисовать…

Кое-что прервало ее рассказ.

– Рисовать – что? – скажите, пожалуйста, мадемуазель? – де Гранден отвернулся от своей партнерши, которая дошла до середины рискованного анекдота, и наклонился вперед. Его тонкие брови, поднятые наверх, его круглые голубые глазки, неподвижные и пристальные, выражали вопрос.

Девушка ответила на его просьбу.

– О, всякие вещи, – начала она, затем прервалась с резким, полуистерическим смехом. – Только то, что сказал Красный Король, когда его карандаш не работал! – резко произнесла она.

На мгновение я подумал, что маленький француз ударит ее, настолько жестким был его бескомпромиссный взгляд, когда он склонился над ней, но он лишь сказал:

– Ah, bah, пожалуйста, мадемуазель, давайте не будем слишком много думать о сказках, приятных или мрачных. После обеда, если вы будете так добры, мы с доктором Троубриджем окажем вам честь посмотреть эти ваши таинственные самопроизвольные рисунки. А пока давайте обратим внимание на эту превосходную пищу, которую предоставил нам добрый мсье Ван Рипер. – Внезапно он обратился к своей забытой партнерше в своей почтительно-любезной манере: – Да, мадемуазель, а потом епископ сказал ректору…

II

Ужин завершился, и мы отправились в верхний зал с балконом для кофе, табака и ликера. Радио, искусно замаскированное в средневековую фламандскую консоль, выдавало джаз с obligato[304] помех. Некоторые гости танцевали, а остальные собрались у камина и разговаривали приглушенными голосами. Каким-то образом огромный каменный дом, казалось, препятствовал легкомысленному поведению авторитетом своей древности.

– Троубридж, друг мой, – прошептал де Гранден мне в ухо, схватив меня за рукав, – нас ждет мадемуазель О’Шейн. Пойдемте, посетим ее студию, пока старая Mère l’Oie[305] не поведала мне еще одну из ее мерзких историй о нелепых клириках!

Усмехнувшись, когда я подумал, как партнерша маленького француза могла обрадоваться, услышав, что ее называют Матушкой-Гусыней, я последовал за ним по лестнице, пересек нижний балкон и поднялся по второй лестнице, более узкой и крутой, чем первая, в верхнюю галерею, где мисс О’Шейн ждала нас перед резной дверью огромной пещерообразной комнаты, отделанной потемневшим дубом от плиточного пола до потолка. Свечи были, видимо, единственным способом освещения, доступным в доме; и наша хозяйка зажгла их около полдюжины. Они стояли так, что их свет падал прямо на продолговатую доску с пожелтевшим картоном, прикрепленным к мольберту с помощью кнопок.

– Ну вот, это я начала делать, – сказала она, указывая на эскиз длинным, тщательно ухоженным указательным пальцем. – Это интерьер хлева в Вифлееме, и…

Короткое, полузадушенное восклицание, произнесенное с озадаченной, вопросительно нарастающей интонацией, прервало ее фразу, и она уставилась на свою работу, как будто никогда ее раньше не видела.

Наклонившись вперед, я изучал начатую картину с любопытством. Как она и говорила за ужином, интерьер, грубый, сырой и примитивный, не напоминал хлев. Кубические, необработанные камни составляли стены; своды соломенной крыши поддерживались рядом сходящихся арок с контрфорсами из блоков странного резного камня, представляющих широкие голые ноги, ступни которых попирали венцы отвратительных горгульих голов с получеловеческими, полурептильими лицами, которые под этим давлением сжались в адской муке и гневе.

В центре на переднем плане был поднятый прямоугольный объект, который напоминал мне саркофаг с плоским верхом, а рядом с ним, немного сбоку, вырисовывался слабый, чуть намеченный контур зловещей фигуры с грозно поднятой рукой. На переднем плане внизу преклонилась вторая фигура – вытянутая, смело набросанная женщина с протянутыми молящими руками и лицом, скрытым каскадом нисходящих волос. На заднем плане, предназначенном изначально, по-видимому, для домашних животных (я увидел, что позже тяжелые карандашные штрихи превратили их в человеческие фигуры), – едва намеченный монашеский силуэт в капюшоне.

Я невольно вздрогнул и отвернулся от рисунка, потому что не только в недоведенной линии и в наводящих на размышления штрихах, но и в неосязаемом духе всего было что-то скотское и грешное. Словно предлагалось нечто отвратительное, чреватое мерзким несоответствием похабной песни, напетой в церкви, которую написал бы автор «Господи, помилуй!», или розовой воды, спрыснутой на гниющие субпродукты.

Тонкие темно-коричневые брови де Грандена поднялись, пока почти не достигли берега его изящно расчесанных светлых волос, а навощенные кончики миниатюрных пшеничных усов растопырились, как пара рогов, когда он поджал тонкие губы, но не произнес словесного комментария.

Не так было с мисс О’Шейн. Как будто внезапный сквозняк ворвался в комнату, – она вздрогнула, и я увидел ужас, с которым широко раскрытыми глазами она смотрела на свое собственное творение.

– Это было не так! – воскликнула она тонким, грубым шепотом, подобным призраку крика. – Я этого не делала!

– О, как вы сказали, мадемуазель? – с вызовом спросил де Гранден, глядя на нее своим неумолимым кошачьим взглядом. – Вы дали нам понять, что…

– Да! – она все еще говорила шепотом, в каком-то страхе и изумлении. – Я так не рисовала! Я набросала интерьер из камня, потому что была уверена, что конюшни в Святой Земле были из каменной кладки, но я не рисовала эти зверские своды! Когда я их изображала, они были просто каменными блоками. Я поместила в арки… не то, что хотела, а то что чувствовала необходимым сделать, но это… все по-другому!

Ее слова затихли, и мы едва смогли их разобрать не из-за пониженного тона, а потому что они с каждым слогом становились выше и тоньше. Абсолютный, безрассудный ужас сжимал ее горло, и ей было очень трудно дышать.

– Гм, – де Гранден поправил острые кончики усов. – Пожалуйста, скажите нам, мадемуазель: вы работали над этим эскизом вчера и сегодня? Да? Вы нарисовали то, что задумывали как еврейскую конюшню во времена Цезаря Августа… и что еще, если вы помните?

– Просто конюшня и голые контуры яслей, затем набросок фигуры, которая должна была быть Иосифом; схематичные очертания животных и силуэт на коленях перед колыбелью. Я не определила, будет ли это мужчина или женщина, будет ли она полностью задрапирована или нет, потому что я не была уверена, будут у меня волхвы или пастухи, или просто кто-то из деревенских, поклоняющихся Младенцу. Сегодня я бросила работу около четырех, потому что свет начал тускнеть и потому что…

– Eh bien, «потому» – что, мадемуазель, пожалуйста! – резко произнес француз, когда девушка прервалась.

– Потому что, казалось, было реальное физическое противостояние моей работе – вроде как невидимая рука мягко, но настойчиво заставляла мой карандаш рисовать вещи, которые я не задумывала… то, что я боялась рисовать! Вы думаете, что я сумасшедшая?