Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 121)
Но тем временем я действовал. О, да. Я повстречался с добрым отцом Апостолакосом и рассказал ему все, что узнал. Он сразу встал и немедленно договорился о том, чтобы эксгумировать тело Палензеке и отправить в крематорий для сжигания. Он также дал мне священную икону, благословенный образ святого, чья сила отражать демонов не раз доказывалась. Возможно, вы заметили, как мадемуазель Элис сжалась, когда я подошел к ней с реликвией в кармане? И как беспокойная душа Палензеке вздрогнула, как плоть от раскаленного железа?
Очень хорошо. Рочестер полюбил эту женщину уже мертвой. Сам он был едва жив. Почему бы не позволить ему вкусить любовь женщины, которая вернула ему страсть к тем немногим дням, которые ему еще предстояло прожить? Когда он умер, что должно было случиться, я был готов позаботиться о его бедном теле, потому что, хотя он уже был вампиром от поцелуев вампира, он все равно не мог никому навредить. Вы знаете, что я сделал это. Очищающий огонь сделал Палензеке бессильным. Кроме того, я пообещал себе сделать все что возможно для бедной, прекрасной, грешной вопреки себе Элис, когда ее краткое последствие земного счастья должно было закончиться. Вы слышали, что я обещал ей, и я сдержал слово.
Я не мог не причинить ей вреда, поэтому, когда сегодня вечером я пошел к ней с колом и ножом, я взял также шприц с пятью граммами морфина и сделал ей инъекцию, прежде чем начал работу. Я не думаю, что она сильно мучалась. Ее стон, когда кол пронзил сердце, был всего лишь рефлекторным, а не признаком страдания.
– Но как же, – возразил я, – если Элис была вампиром, как вы говорите, и могла перемещаться после наступления темноты, как же она появилась в своем гробу, когда вы отправились туда сегодня?
– О, мой друг, – на его глазах выступили слезы, – она ждала меня. У нас был определенный договор: бедняжка лежала в своем гробу, ожидая ножа и кола, которые должны будут освободить ее от рабства. Она… она улыбнулась мне и сжала мою руку, когда я открыл гроб!
Он вытер глаза и налил около унции коньяку в тюльпанообразный кубок.
– За вас, юный Рочестер, и за вашу прекрасную леди, – сказал он, приветственно поднимая бокал. – Хотя вы не вступали в брак и уже не вступите, где бы вы ни находились, пусть ваши неупокоенные души обретут мир и отдыхают вечно – вместе.
Хрупкий кубок разбился, когда он бросил его, осушенный, в камин.
Часовня мистического ужаса
I
Дул почти штормовой ветер, в вихре мелькали редкие снежинки, когда в серых ноябрьских сумерках мы вышли из местного поезда и выжидающе вглядывались в открытую платформу.
– Подходящая погода для Дня Благодарения, – пробормотал я, заслоняя лицо от завывавшего ветра и щурясь от светящегося диска станционного фонаря.
–
– Троубридж! Я здесь, Троубридж! – раздался голос со стороны маленького красно-кирпичного вокзала, и мой друг Танди Ван Рипер шагнул вперед, приветственно размахивая рукой. – Привет, старик! Машина ждет с обеда. Рад познакомиться, доктор де Гранден, – приветствовал он, когда я представил маленького француза. – Было очень мило с вашей стороны приехать с Троубриджем и помочь нам зажечь очаг в «Клойстерсе»[302].
– Ах, так это у вас новый дом, мсье? – спросил де Гранден, садясь в роскошный «родстер» Ван Рипера, и аккуратно заправляя медвежью шкуру на коленях.
– И да, и нет, – ответил наш хозяин. – Дом находится в Америке что-то около восьми лет, но я считаю, что для нас он новый. Мы находимся в резиденции чуть больше месяца и проводим традиционную старомодную вечеринку в честь Дня Благодарения – вместе с новосельем.
– Гм, – задумчиво кивнул француз. – Прошу прощения, мсье, возможно, я не очень хорошо говорю по-американски, но разве вы не сказали, что новый дом был в этой стране всего восемь лет? Боюсь, что я не понимаю. Разве дом стоял где-то еще до этого?
– Именно, – со смехом согласился Ван Рипер. – «Клойстерс» был построен, – или перестроен, как я полагаю, вы скажете, – Майлсом Баттерманом вскоре после окончания Мировой войны. Баттерман хорошо заработал во время войны, и намного больше в удачных спекуляциях между Перемирием и Версальским договором. Я полагаю, он не знал, что делать со всем этим, поэтому пустил пару сотен тысяч на старую кипрскую виллу, разобрал все по камням, отправил сюда и снова установил. По-моему, здание было своего рода перестроенным монастырем и привлекло Баттермана, когда он путешествовал по Медитерра-неан в двадцатые. Он поимел много проблем, когда переехал и поселился здесь. А что касается этого места, – оно точно такое же, как на Кипре, кроме отопления и сантехники, которые он добавил в качестве своего рода дополнительной черты. Причудливая идея, не так ли?
– Безусловно, – согласился француз. – И этот господин Баттерман, он – что, так скоро устал от своей дорогой игрушки?
– Хм, не совсем. Я получил дом от душеприказчиков. Я не мог бы заплатить и четверти цены, которую Баттерман потратил на дом, не говоря уже о том, чтобы устроить ему прибыль от сделки, но дело в том, что старик внезапно умер год назад, так же как и его жена с дочерью. Врачи сказали, что они умерли, поев по ошибке поганок вместо хороших грибов. Какая бы ни была причина, вся семья умерла за одну ночь, и имущество досталось бы государству, если б адвокаты не откопали несколько девяносто вторых кузенов в Омахе. Мы купили дом на публичных торгах примерно за одну десятую его стоимости, и я собираюсь владеть им некоторое время. Будет необычно жить в месте, где когда-то обитали рыцари-тамплиеры, а?
– Очень необычно, действительно, очень необычно, мсье, – ответил де Гранден странным, ровным голосом. – Вы говорите, что Рыцари Храма когда-то занимали этот дом?
– Мне так сказали. Что-то из их старой мебели все еще в нем.
Де Гранден издал горлом странный звук; и я быстро повернулся, чтобы посмотреть на него, – но его лицо было столь же непроницаемым, как черты японского Будды, и если полузадушенное восклицание не предназначалось для общества, он, очевидно, подумал об этом, потому что сидел в каменном молчании во время остальной поездки.
Когда мы подъехали к дому, снежный шквал остановился, но скорость ветра увеличилась, и было видно, как в зените плывет луна в гонимых ветром облаках.
На фоне зимнего неба сложный контур монастыря вырисовывался неприступным силуэтом.
Это было высокое, хаотичное нагромождение серой каменной кладки, в котором необыкновенно смешались стили романской, готической и византийской архитектуры. Стены укреплялись рядом контрфорсов и были украшены небольшими цилиндрическими зубчатыми часовыми башнями с бойницами. Окнами служили щели между огромными камнями, а массивный вход увенчивала решетка. Из центра здания поднимался большой полусферический купол и широкий небольшой портик с изящными, рифлеными колоннами, увенчанными дорическим капитулом перед воротами.
Коктейль-час был в самом разгаре, когда мы прошли через широкий вход в главный зал, где перед пещерообразным камином, беседуя и смеясь, собралась вечеринка гламурных джентльменов и дам в модной одежде, поглощавших возбуждающие аппетит янтарные напитки.
Это были огромные апартаменты: зал, пятидесяти футов от кафельного пола до сводчатого потолка, мрак которого едва ли растворялся мерцающим светом пылающих поленьев в камине и желтым сиянием высоких церковных свечей, которые стояли по отдельности на высоких канделябрах из кованого железа вдоль стен. На голых каменных стенах зала я увидел два потрясающих гобелена, – парная работа, подумал я, – изображающих эпизоды битвы в горах. И поймал на себе мимолетный взгляд рыцаря в черных латах, с геральдическим крестом, отрубающего сарацинам головы в тюрбанах. Легенда внизу гласила по-латыни:
Руководимые нашим хозяином, мы поднялись по широкой, балюстрадной лестнице ко второму из трех балконов, проходившим по трем сторонам длинного зала; вошли в большую комнату, подобную амбару, в которой и заселились; быстро переоделись в вечерние костюмы и присоединились к другим гостям, пройдя через высокую арку в трапезную с дубовыми панелями, где на длинном столе под свечами с таким богатым серебром и такой роскошной скатертью, которых я и не видывал, был сервирован ужин.
К большому огорчению де Грандена, его посадили с игривой пожилой девицей со сверкающими и явно вставными зубами. Мне досталась мисс О’Шейн – высокая, рыжеволосая девушка с изящными скульптурными ножками и тонкими длинными пальцами, с молочно-белой кожей чистокровной кельтки и мерцающими бунтарскими глазами неопределенного цвета.
Во время супа и рыбных блюд она молчала едва ли не грубо, отвечая на мои попытки разговориться резкими, односложными словами, но когда темно-красные бокалы были наполнены, она повернулась ко мне, странно поглядела и сказала:
– Доктор Троубридж, что вы думаете об этом доме?
– Что думаю? – я запнулся, едва соображая, что ответить. – Он кажется великолепным, но…
– Да, – прервала она, когда я сделал паузу, подыскивая точное выражение, – «но» – что?