Си Беннет – Виндзорский узел (страница 3)

К этому времени почти все гости пустились в пляс. Музыка стала громче, энергичнее. Заиграли аргентинское танго. Кажется, за фортепиано по-прежнему был муж преподавательницы? Даже архиепископ Кентерберийский не удержался от соблазна, чем всех развеселил. Как бы красиво ни двигались гости, никому было не сравниться с русским и его партнершей — одной из балерин: до того величественно они танцевали.

Вскоре она удалилась к себе, заверив гостей, что они могут продолжать сколько им будет угодно. В былые дни королева перетанцевала бы половину чиновников из Министерства иностранных дел, теперь же в одиннадцатом часу ее уже клонило в сон. Однако это не повод прерывать хорошую вечеринку. Горничная потом сообщила ей, что, по словам одного из помощников дворецкого, веселье закончилось далеко за полночь.

Когда она уходила, мистер Бродский кружил по гостиной прелестную юную балерину. Таким королева его и запомнила — очаровательным, счастливым… полным жизни.

После обеда Филип пришел выпить с ней кофе; ему не терпелось поделиться новостями.

— Лилибет, ты уже слышала, что он был голый?

— Да, вообще-то слышала.

— Повесился, как тори. Кажется, для этого есть название. Автосекси… как его бишь?

— Аутоэротическая асфиксия, — мрачно поправила королева: она уже загуглила это на айпаде.

— Вот-вот, оно самое. Помнишь Баффи?

Разумеется, она помнила Седьмого графа Уондла, старого друга, который, если верить слухам, в пятидесятые был неравнодушен к подобным утехам. Тогда в определенных кругах это считалось едва ли не de rigueur[11].

— Каково приходилось дворецкому, а? — заметил Филип. — Сколько раз он вынужден был спасать этого паршивца. А ведь Баффи и в одежде был далеко не красавчик.

— О чем он только думал? — удивилась королева.

— Ну, дорогая, я не желаю входить в подробности сексуальной жизни Баффи.

— Нет. Я о молодом русском. О Бродском.

— Что ж, нетрудно догадаться. — Филип обвел рукой комнату. — Ты же знаешь, как чувствуют себя люди в таких местах. Попав сюда, они решают, что это апогей их жалкого существования, вот и выпускают пар. Какое шумное веселье бурлит здесь, когда они думают, что мы за ними не наблюдаем… Бедняга. — Он сочувственно понизил голос. — Видимо, не подумал. Никому не хочется, чтобы его нашли с голым срамом в королевском дворце.

— Филип!

— Я не шучу. Неудивительно, что прислуга помалкивает. Вдобавок они щадят твои слабые нервы.

Королева впилась в него взглядом.

— Они забыли. Я пережила мировую войну, скандал с этой Фергюсон и твою службу во флоте.

— Однако ж они полагают, что при малейшем намеке на пикантную историю тебе понадобится нюхательная соль. Они видят лишь старушку в шляпке. — Королева нахмурилась, и он ухмыльнулся. Последнее было справедливо, исключительно проницательно и довольно грустно. — Не расстраивайся, милая, они обожают эту старушку. — Он неуклюже поднялся со стула. — Ты помнишь, что днем я уезжаю в Шотландию? Дикки уверяет, что лосось в этом году клюет как никогда. Тебе что-нибудь принести? Может, помадку? Или голову Николы Стерджей[12] на блюде?

— Нет, спасибо. Когда ты вернешься?

— Где-то через неделю — как раз ко дню твоего рождения. Дикки не прочь загрязнить атмосферу и привезти меня на своем самолете.

Королева кивнула. Филип теперь предпочитал существовать по своему расписанию. Прежде ее расстраивало, когда он уезжал бог знает куда заниматься бог знает чем, а дела оставлял на нее. Быть может, в глубине души она завидовала его самостоятельности и свободе. Но он всегда возвращался — с новым энтузиазмом, овевавшим коридоры власти, точно свежий морской бриз. И она приучила себя быть благодарной.

— Вообще-то, — сказала она, когда он неловко — из-за артрита — наклонился поцеловать ее в лоб, — я бы не отказалась от сливочной помадки.

— Твое желание для меня закон.

Он улыбнулся (сердце ее, как обычно, растаяло от его улыбки) и направился к двери.

Глава 3

Мередит Гостелоу вылезла из черного такси, которое за баснословную сумму отвезло ее из Виндзора домой, на запад Лондона, и остановилась перевести дух, пока водитель доставал из салона ее чемодан.

Она смотрела на свой дом, выкрашенный в бледно-розовый цвет, и понимала, что никогда уже не станет прежней. Что-то переменилось, и она чувствовала страх, стыд и еще что-то, чему не подобрала бы названия. Она и сама не знала, о чем думает, но по ее припудренной щеке робко сползала слеза. С тех пор как менопауза, точно товарняк, сбила ее с ног, организм ее скупился на любую влагу. Она была молодой женщиной в теле старухи, в этом скрипучем плотском панцире, над которым она не имела власти. И после того, что случилось сегодня ночью, стало только хуже.

А утром… Она рухнула бы на колени, но сознавала, что уже не встанет.

— Это все, мэм?

Она оглянулась, убедилась, что сумочка и чемодан на месте, и кивнула. Она уже расплатилась с таксистом картой. Двести фунтов! О чем она только думала? Но не вызывать же в Виндзорский замок “убер”. Конечно, ей следовало бы прогуляться до вокзала и сесть на поезд в Лондон, как поступил бы на ее месте всякий разумный человек без машины, но в Виндзоре мысли текут иначе. Когда вокруг прислуга в ливреях, поневоле начинаешь швыряться деньгами. В такие места попадают лишь те, кто добился успеха. Накануне она двадцать минут разговаривала с архиепископом Кентерберийским о возможном заказе на строительство церкви двадцать первого столетия в Сазерке. После такого заказываешь такси, черт с ними, с деньгами… и расстаешься со стоимостью баночки крема “Ла Мер”[13], абсолютно предсказуемо застряв в жуткой пробке на М4.

Некоторые люди… а, да что там — она сама… И хватит уже воображать себя богаче королевы. Между прочим, Ее величество тоже считает деньги. В общем, беда в том, что Мередит Гостелоу одна.

Будь у нее партнер, он предложил бы ехать поездом. Партнер сказал бы: не торопись, подумай. Партнер не допустил бы… того, что случилось вчера. Партнер отвез бы ее домой на большой дорогой машине. И сейчас поднял бы ее чемодан на высокое крыльцо, до двери.

И говорил бы не умолкая, и диктовал бы ей, что делать, и нужно было бы готовить ему еду, стелить постель, уделять внимание: словом, ее жизнь превратилась бы в кошмар. Мередит уже устала от этих дурацких мыслей и рассердилась на себя за то, что снова думает об этом.

Но вчера ночью что-то переменилось. В самой глубине ее нутра.

Кстати о нутре: ей срочно нужно в туалет. Одной рукой она подхватила чемодан, другой прижала к груди объемистую сумочку и потащилась вверх по ступенькам. Отыскала ключи, открыла дверь, швырнула сумки на пол, промчалась по коридору и еле успела плюхнуться на стульчак.

Вот она, старость. Когда влага нужна, ее не дождешься. А когда не нужна — подступает галлонами.

“Майбах” Перовских понемногу продвигался к дому, Маша на заднем сиденье слушала ритмичную музыку итальянской речи. Сложив руки на коленях, она смотрела на свое обручальное кольцо, любовалась игрою света на гранях желтого бриллианта размером с чаячье яйцо. Сидевший рядом Юрий яростно матерился в телефон. На шее его билась жилка.

Поразительно, как быстро лучший день в жизни превращается в очередное воспоминание.

Языковое приложение в Машиных наушниках по-итальянски живописало прелести прогулок. Или речь шла о настенной живописи? Она отвлеклась.

Разумеется, Юрий не преминул сделать ей замечание за вульгарность и дурной вкус. Упоминанием о Диснее она испортила ему аппетит! И не только ему, а всем присутствовавшим.

Не он ли сам перед визитом в Виндзор уточнял, можно ли привезти личного повара (нельзя), соглашался есть лишь те блюда, которые входили в его алкалиновую диету, и притащил на завтрак розовую гималайскую соль в таблетнице из горного хрусталя? Жена бывшего российского посла это заметила — и видели бы вы, как она на него посмотрела!

Недостаток Виндзорского замка в том, что это мечта. И простые люди ее только портят.

Между тем назревала торговая война. Рынки просели. Юрий бушевал из-за того, что помощники не выполнили его приказ и не продали вчера какие-то акции. Наконец, исчерпав всю желчь, он прервал разговор, с силой ткнув в кнопку телефона. — Пятьсот тысяч. Можешь попрощаться со своей галереей.

Он обиженно и сердито покосился на жену. При слове “галерея” она наконец-таки повернулась к нему. Вот и славно, подумал он. Для того и сказал. На какие только ухищрения он не пускался, чтобы привлечь Машино внимание! А она даже не соизволит поддержать его, когда он борется за их будущее, за их общее благополучие. Ее интересует только искусство — она коллекционирует картины, устраивает выставки и общается с людьми, рядом с которыми чувствует себя умной потому, что знает слово “постимпрессионизм”. А еще ей нравится, что ее боготворят. Что ж, он боготворил Машу с той самой минуты, как увидел ее, семнадцатилетнюю, в куцей маечке и грязных джинсах: тогда она и правда была богиней. Он уже устал ей поклоняться. Да и если бы он был ее единственным поклонником!

— Кстати, Максим умер, — произнес он заготовленную фразу

— А?

Он заметил, как застыло ее лицо.

— Сегодня утром. Вероятно, сердечный приступ. Он тебе нравился, да?

Маша на миг лишилась дара речи, но быстро оправилась и выдавила еле слышно: