Шуй Жу Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 9)
– На вкус сигареты так себе, мочой воняют! Идея, впрочем, недурная, и все благодаря красоте нашего Шан-лаобаня – вы только поглядите, он спас от разорения целую табачную фабрику!
Господин секретарь знал этого известного в культурной среде человека и, хотя слова Ду Ци были ему неприятны, огрызнуться не посмел, а смиренно признал, что вкус у сигарет и впрямь средненький, после чего пристыженно распрощался. Хохоча, Ду Ци обнял Шан Сижуя:
– Идем со мной на ужин! Нас приглашает один старый друг!
Шан Сижуй взглянул на Чэн Фэнтая. Они с Ду Ци давно друг друга недолюбливали и за один стол на банкетах не садились. И в самом деле Чэн Фэнтай проговорил:
– Я учу Жэнь У вести счета, пусть Шан-лаобань без меня идет.
Заставлять его присоединиться к трапезе Шан Сижуй не стал.
Ду Ци привел Шан Сижуя в японский ресторан, и только тот увидел вывеску с японскими иероглифами, как мигом пал духом. Люди из их окружения главным образом ходили в рестораны обсудить дела или повидать друзей, и только Шан Сижуй ходил туда, где едят, чтобы поесть.
Разочарованный, Шан Сижуй прошептал:
– Японская кухня! Сашими, холодные онигири… Все, что я не люблю.
Ду Ци на него и не взглянул. В этот вечер одно японское научное общество устраивало в ресторане банкет: во внешнем зале все бурлило и клокотало, точно в котле, то и дело вырывались наружу шумные голоса. Сидели за столами, распивая вино, и китайцы в традиционных халатах, говорили они на японском. Ду Ци с Шан Сижуем зашли в отдельную, чисто прибранную комнату, устланную татами. Потянув бамбуковую дверь, они отрезали себя от суетного мира. На низком столике стоял бонсай, усыпанный белыми камешками, между которыми вставлены были три веточки тростника. Шан Сижуй с Ду Ци не умели сидеть на коленях, как принято у японцев, и потому уселись в позу лотоса, словно буддийские монахи. Служанка в кимоно села на колени рядом с Ду Ци и шепнула что-то ему на ухо, после чего Ду Ци проговорил со смехом:
– Еще не подготовился? Ну мы тогда первым делом поедим, а он пусть готовится себе на здоровье.
Тут же подали сашими с онигири, и поскольку никого из посторонних в кабинете не было, Шан Сижуй вел себя как привык: хлебал суп из пиалы, запрокинув голову, искал что-то палочками в блюде и выковыривал овощи из суши, добрался даже до яичного ролла в тарелке Ду Ци. Схватив палочки, Ду Ци стукнул его по тыльной стороне ладони.
– Выбраться из бедности не беда, а вот стереть ее следы с лица… Ты ведь публичный человек, сохраняй приличие!
Шан Сижуй потер ладонь.
– А кого мы ждем?
На губах Ду Ци заиграла загадочная улыбка.
– Подожди немного – и все узнаешь!
Ожидание заняло столько же времени, сколько длился ужин. Шан Сижуй почти уже все доел и теперь жужжал Ду Ци на ухо:
– Ты вот скажи, разве не странно? В Шанхае я ел цзыфань – такого же вида рисовые шарики, за один раз мог съесть три штуки. Так почему с этими суши по-другому, вроде не съел ничего, а живот уже лопается?
Вошли две служанки, и Ду Ци шлепнул его по бедру, проговорив:
– Хватит болтать, начинается.
Шан Сижуй в ответ:
– Должно быть, японский рис отличается от нашего, вот живот и вспучило.
Ду Ци шлепнул его снова, на этот раз изо всех сил:
– Не болтай!
Усевшись на колени по обе стороны от дверей, ведущих во внутренние покои, служанки потянули их на себя. Из комнаты вышла женщина в узорчатом кимоно, лицо она спрятала за бумажным веером. Ступала женщина семенящим шагом, точно плыла по воздуху – походка ее напоминала хуньбу, поступь призрака в пекинской опере. Женщина опустила веер, явив лицо с густым слоем белого грима, на котором сверкали кроваво-красным губы и чернели провалы глаз. Еще не начав танцевать, она напугала Шан Сижуя до оцепенения, он даже не удержал палочками соевый боб, и тот упал прямиком ему на пах, правда, сам Шан Сижуй ничего не заметил. Замерев в начальной позе, женщина запорхала, влекомая звуками сямисэна[20]. Ду Ци многое уже повидал, и удивить его было не так-то просто. Отхлебнув чая, он обернулся к Шан Сижую, чтобы посмотреть на его реакцию. Шан Сижуй поедал танцовщицу глазами.
– Это ведь кабуки, верно? Я видел фотографии в журналах, а вот так, вживую, первый раз. Оннагата, японское амплуа дань.
Ду Ци спросил его:
– А смысл происходящего понимаешь?
Шан Сижуй не отрывал от женщины взора, с губ его сорвалось:
– В общих чертах. Видимо, она проститутка, что соблазняет мужчину.
Ду Ци расхохотался и закивал:
– Верно, ты и правда ухватил суть! Это роль принцессы Кумо-но Таэма-химэ, прекрасной девы из облачной обители. – И поведал ему историю о небожительнице, соблазнившей монаха[21].
Выслушав историю, Шан Сижуй остался глух как к сюжету, так и исполнению танцовщицы, ничего не шевельнулось в его душе. Тогда Ду Ци спросил опять:
– И как тебе это представление?
Шан Сижуй высоко-высоко вскинул брови, сделав до ужаса удивленное лицо:
– И это, мать твою, ты называешь представлением?
Ду Ци разразился неудержимым хохотом, указав на Шан Сижуя пальцем:
– Какой же ты самодовольный!
Шан Сижуй захихикал вслед за ним:
– А что не так? Хорошо еще, что этот лаобань японец тонкой кости, хоть чем-то он смахивает на женщину. Но базовых навыков ему не хватает, слишком уж он старается, вылитый Вэнь Чжэнмин, переодевшийся женщиной и отправившийся соблазнять тигра Вана, разве есть в его игре хоть что-то от небожителей?
Точность этого сравнения поразила Ду Ци, он оглянулся на актера – и правда, так оно и было.
– Ну а как следовало бы сыграть, на твой взгляд? Как думает великий Шан-лаобань?
Шан Сижуй ответил не раздумывая:
– Небожителей мы никогда не встречали и, как они выглядят, не знаем. А раз так, что можно считать духом небожительницы? На самом деле все просто: возьми за образец девицу, к которой пришла первая любовь, от нее исходит нежность, но не соблазнительность. Одежда должна быть светлее, так ты почти наверняка угадаешь с образом. Нельзя играть так, будто ты паучиха-оборотень, между небожительницей и духом паучихи как раз лежит целый человеческий мир, слишком уж они разные.
Пускаться в дальнейшие обсуждения Ду Ци не стал, только никак не мог насмеяться.
Пусть эти двое и глядели снисходительно на японскую оннагату, сидевшие в главном зале японские эмигранты уловили звуки родины. Воспользовавшись тем, что во время подачи кушаний створки дверей задвинули лишь наполовину, они незаметно заглянули внутрь, а кто-то даже ухитрился сфотографировать актера. Звуки сямисэна стихли, представление подошло к концу. Принцесса Кумо-но Таэма-химэ заговорила с Шан Сижуем первой:
– Шан-лаобань! Вот мы и повстречались вновь!
Шан Сижуй хоть и не отличался крепкой памятью, но человека, с которым они виделись всего несколько месяцев назад, не мог позабыть даже он. Он поспешно поднялся с места и пожал руку Сюэ Чжичэну. Ду Ци рассмеялся:
– Сюэ Чжичэн упросил меня устроить тебе сюрприз. Шан-лаобань, Сюэ Чжичэн не так-то прост, он ученик известного японского мастера!
Смысл его слов заключался в следующем: за спиной можешь придираться и презирать сколько душе угодно, но из уважения к мастеру, будь добр, на людях ничего не говори. Но, как назло, Сюэ Чжичэн поспешил задать тот самый коварный вопрос:
– Шан-лаобань, и как вам японское кабуки?
Шан Сижуй подумал, да никак, что за ерунда! Но под устрашающим взглядом Ду Ци ему ничего не оставалось, кроме как покривить душой:
– Как мне… ну… весьма неплохо.
Сюэ Чжичэн чуть склонил голову, его черные глаза на белом как снег лице вперились в Шан Сижуя, и под этим взглядом Шан Сижуй занервничал. Что там техника исполнения, один этот грим внушал ужас, прямо-таки гримаса призрака!
Сюэ Чжичэн покачал головой и расстроенно проговорил:
– Шан-лаобань, вы говорите неправду, мы же вместе с вами смотрели спектакли. Когда вы смотрите хорошую пьесу, выражение лица у вас совсем другое.
Сюэ Чжичэн был человеком откровенным, и его слова поставили Шан Сижуя с Ду Ци в неловкое положение. Ду Ци налил себе саке, прокашлялся и принялся за напиток, не собираясь выручать Шан Сижуя. Тому ничего не оставалось, как проговорить в утешение:
– На юге любят рис, а на севере – лапшу, в каждой провинции свои вкусы, а тут два отдельных государства! Раз вам самим нравится смотреть, кабуки приносит вам наслаждение, вот и славно.
Сюэ Чжичэн снова покачал головой:
– В душе-то я понимаю, японский театр и в подметки не годится китайской опере.
На лицах Шан Сижуя с Ду Ци отразилось облегчение, они подумали: так вы и сами все про себя знаете!
Сюэ Чжичэн снял с себя тяжелый грим и уселся на татами, трое друзей завели разговор, наполненный смехом и шутками, а мастер игры на сямисэне вместе с музыкантами наигрывал для них японские мелодии. Шан Сижуй наелся онигири, всласть закусил саке нарезанной соломкой морской капустой с крабовой икрой и мало-помалу захмелел, на щеках его вспыхнул пьяный румянец. Разговоры троицы крутились вокруг китайской оперы, и опьяневший Шан Сижуй высказал то, что таилось у него на сердце:
– Ваши японские женщины слишком уж деревянные, сделать из них актрис очень непросто. Сколько бы сил они ни положили, игра их черт знает на что похожа. Хотя что удивительного, с таким-то принятым стилем. – Палочками он выцепил себе кусочек нори. – В точности как эта гадость, сухая, квадратиком, вкуса не имеет.