Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 57)

– Вот же ребенок! И где только выучился так упрямиться? Я объясню тебе потом, чем занимаюсь, годится?

Чача-эр спросила:

– И сколько ждать это «потом»?

Этот вопрос Чэн Фэнтай тоже оставил без ответа. Где бы ему самому отыскать того, кто скажет ему, когда закончится эта война и когда японцы уберутся наконец к себе? Увидев, что он молчит, Чача-эр вспыхнула от злости:

– Старший брат принимает меня за маленькую дурочку, которую так легко обмануть? А мне уже шестнадцать! Что это за дела такие, о которых не полагается знать? Если только ты сам не знаешь, как оправдаться!

Так вот что, оказывается, стояло за холодностью Чача-эр, которую та выказывала брату в последнее время! Она все ждала, когда сможет призвать брата к ответу. Чэн Фэнтаю не хотелось с ней ссориться, но эта подростковая самоуверенность, даже агрессивность ужасно действовала ему на нервы. Он все еще раздумывал над словами, которые могли бы ее успокоить, а Чача-эр уже резюмировала:

– Не может быть у китайца таких скрытых горестей, чтобы оправдать сотрудничество с японцами! Нет у меня брата-предателя!

Ее слова нанесли по Чэн Фэнтаю сокрушительный удар, она не знала, на какие жертвы пошел ради нее брат в свое время. Улыбка исчезла с лица Чэн Фэнтая, он со всей силы ударил по столу, отчего неваляшка закачалась из стороны в сторону. Он знал, что говорят о нем за спиной, что печатают в газетах: Чэн Фэнтай, отмеченный японской администрацией как образец для торгового мира. Втайне же второго господина Чэна клеймили японским коллаборационистом, эдакой собачьей ногой. Словами не передать, как страдал Чэн Фэнтай от этих шепотков, однако положение его отличалось от статуса актеров, и потому в глаза ему пока что ничего еще не высказывали, щадя остатки его самолюбия. Подумать только, первой, кто осмелился выступить против него и ткнуть носом в его прегрешения, оказалась родная младшая сестра! Разве могло это не задеть за живое? Чэн Фэнтай вспылил:

– Поздновато ты это говоришь! Сказала бы несколькими годами раньше, и не пришлось бы мне тащить на себе всю семью, мотаться по стране до потери пульса!

В конце концов, Чача-эр была еще девчонкой, от вспышки ярости, с которой обрушился на нее Чэн Фэнтай, в глазах ее задрожали слезы, но пролиться им она не позволила. Чэн Фэнтай продолжил:

– Нет у тебя брата-предателя? Вот это ты сильна духом! Только не забывай, что ешь и пьешь ты на мои деньги, деньги, заработанные предателем! У тебя хватает еще совести гнушаться мной?

Брат с сестрой застыли друг напротив друга, у одной в глазах стояли слезы, взгляд второго пылал гневом. Слезы текли по лицу Чача-эр, слезы Чэн Фэнтая разъедали его сердце. И тут вторая госпожа в сопровождении служанок пришла их мирить. Только ворвавшись в комнату, она первым делом принялась выталкивать Чэн Фэнтая прочь:

– Едва ступил за порог дома, и давай искать, к чему бы придраться! Что сестра тебе сделала, а? Даже сестра тебе разонравилась! Только этот актер родной тебе человек!

Воспользовавшись удобным случаем, Чэн Фэнтай вышел, до глубокой ночи он простоял в галерее, выкуривая одну сигарету за другой.

Все в семье Чэн разладилось: младшая разболелась, а старшая взбунтовалась. Чэн Фэнтай условился, что на следующий день придет к Шан Сижую в больницу, но слово свое ему пришлось проглотить. Впрочем, Шан Сижуй давно уже предвидел, что, попав домой, вырваться оттуда Чэн Фэнтай уже не сможет, а потому не слишком-то и разочаровался в нем. Пролежав в больнице с неделю, не дождавшись даже, когда ему снимут швы, он настоял на выписке и вернулся домой. Когда же Чэн Фэнтай вырвался и пришел к Шан Сижую в гости, Сяо Лай пожаловалась, что тот, прихватив с собой молодых актеров труппы «Шуйюнь», отправился на гору Цзиншань[100]. Чэн Фэнтай спросил недоуменно:

– Рана еще не зажила, а он уже на гору Цзиншань собрался?

Однако Шан Сижуй забирался на Цзиншань в сопровождении юных актеров не развлечения ради. Каждого этого ребенка – Чжоу Сянъюня, Ян Баоли, Сяо Юйлинь – он выбрал чуть ли не из тысячи, и вряд ли кто осмелится сказать, что за годы, проведенные ими в труппе «Шуйюнь», он не вложил в их обучение всю душу. Теперь же, когда слух практически отказал ему, учить юных актеров стало намного сложнее. К счастью, дети эти одарены от природы, усердия им тоже было не занимать, и они могли уже исполнить пьесу целиком по всем правилам, способны удерживать внимание зала. Оставалось только дождаться, когда Шан Сижуй пририсует зрачки к созданным ими драконам[101], и обучение их можно считать оконченным.

С вершины горы Цзиншань весь Запретный город лежал как на ладони, глазурованная черепица его сверкала золотом в лучах солнца. После полученного ранения Шан Сижуй немного исхудал, спокойный и непоколебимый, он стоял на ветру и не только не казался жалким, но, напротив, благодаря прекрасным чертам лица и непринужденным манерам от его облика веяло невыразимым изяществом и отрешенностью. Подул ледяной порыв ветра, и Шан Сижуй указал на раскинувшийся у их ног Императорский город:

– Обычно мы распеваемся у воды, но сегодня попробуем здесь, на горе. Давайте-ка!

Ребятишки переглянулись, голоса их стыдливо разорвали тишину, им чудилось, будто их слышит весь Бэйпин. Подмостки эти были слишком высокими, сцена раскинулась чересчур широко, и даже Ян Баоли со своим дерзким нравом не смел распеваться в полный голос. Покончив с упражнениями, они и сами поняли, что выполнили их кое-как, и теперь робко поглядывали на Шан Сижуя. Тот сегодня выглядел так, точно прогуливался на природе, одну руку поддерживала повязка на шее, вторая была свободна, даже палку, которой можно было поколотить нерадивых учеников, он не взял, и дети немного успокоились.

Шан Сижуй сказал:

– Не останавливайтесь, продолжайте петь. Покажите, как вы обычно распеваетесь.

Ребятишки приободрились, и их ясные голоса вновь понеслись над Императорским городом. Набрав в грудь воздуха, Шан Сижуй присоединился к пению учеников:

– С тех пор как зародилось искусство пекинской оперы, наибольшим уважением пользовались актеры шэн, амплуа дань же пренебрегали. Актеры, исполнявшие женские роли, всегда оттеняли главных героев, следовали за ними, подобно слугам за правителем или женам за супругом; слугам надлежало склонить голову и поджать хвост, а супругам – слепо семенить за мужем. Все говорили, что таковы незыблемые устои цянь и кунь, что это закон неба и принцип земли. Однако Нин Циньянь, Нин Цзюлан, своим голосом вознес амплуа дань. От труппы «Наньфу» до театра Чжэнъицы – где он только не выступал – и всюду снискал славу. С тех пор актеры амплуа дань воспряли духом. Сколько прославленных лаошэнов приглашали Нин Цзюлана сыграть с ними. Что до моей труппы «Шуйюнь», здесь и вовсе творится невиданное: актеры амплуа дань у нас на главных ролях, вся труппа на них держится. Так какая разница: шэн ты или дань, мужчина или женщина? Кто прославился, тот объединил театральный мир и взошел на престол, кто владеет сердцами зрителей, тот и правитель в нашем ремесле.

Дети стояли, обратившись к величественным императорским палатам, уши их полнились звуками оперы, однако каждое слово Шан Сижуя, на удивление, достигло их слуха, отчего голоса их обрели ясность и силу, а в груди разлилось приятное тепло. Шан Сижуй продолжал:

– Народ презирает актеров, они говорят, что все на сцене – фальшивка. А я вот что отвечу: и за ее пределами частенько недостает людям правды. Слушая оперу, они пьянеют от впечатлений, при виде Цинь Сянлянь[102] рыдают в голос, бранят Чэнь Шимэя. Кто-то умирает от тоски по Ду Ли-нян, другой, увидев «Загробный суд», боится ночью выйти из дому. Разве отличают они правду от вымысла? На сцене вы все императоры, а они ваши подданные, прикажете слугам плакать, они тут же зарыдают; прикажете им смеяться, станут хохотать. Помимо императорской власти разве существует в Поднебесной ремесло, чья власть над людскими сердцами превосходит нашу? Дело актерское благороднейшее из благородных! Пойте же! Пойте громче! Не бойтесь, что вас услышат! Они будут молить вас, чтобы вы пожаловали им звучание своих голосов!

Юные актеры никогда прежде не слышали от Шан Сижуя столь длинных пылких речей. Чем дольше они слушали, тем больше силы и громкости набирали их голоса, пока слова Шан Сижуя не растворились полностью в их многоголосье. Они чувствовали, как поднимается в животе горячая волна, как неудержимая мощь прорывается наружу из глоток, поражая их собственный слух и сердца. Молодые актеры не щадили легких, и крики их, подобно громовым раскатам, сотрясли весь Бэйпин.

Чжоу Сянъюнь, Ян Баоли и прочие мальчишки сами не поняли, как их лица оказались залиты слезами, но утереть их никак не доходили руки. Стоявший под порывами ветра Шан Сижуй довольно улыбнулся и что было сил крикнул им всем: «Браво!»

Шан Сижуй с молоденькими актерами вернулся только к вечеру, Шан Луншэн уже ждал его в труппе «Шуйюнь». Взор Шан Луншэна задержался на молодых актерах, следовавших за братом, он оглядел их внимательно с ног до головы. Он прекрасно знал этих детей – тщательно отобранные многообещающие таланты, именно на их плечи ляжет ответственность за труппу в тот день, когда Шан Сижуй уйдет со сцены. Все, чем им полагалось овладеть, они уже выучили: и в ариях, и в жестикуляции, и в искусстве наносить грим они были лучшими, иголочки не подпустить. К несчастью, им недоставало главного: на сцене выдержка их слабела, чувствовалось, что дух их подавлен. И если непосвященных их умения могли еще одурачить, по мнению Шан Луншэна, был у них один важный недостаток: слишком много они думали, недоставало им главного – непринужденности и напористости. Разумеется, Шан Сижуй тоже это видел и, более того, знал, как это исправить.