Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 55)

Молоденькая медсестра, стоявшая в сторонке и наполнявшая шприц лекарством, рассмеялась:

– Так господин, оказывается, актер! Тогда неудивительно, что, только очнувшись от наркоза, вы уже так ловко болтаете, искусство говорить вы отточили!

От этих слов Шан Сижуй смутился, стойко перенес укол и больше не заговаривал. Прочие актеры, почувствовав себя лишними, пообещали навестить раненого как-нибудь в другой день, распрощались и ушли, оставив двух молчунов – Сяо Лай и Шан Луншэна. В больничной палате стало тихо, Шан Сижуй начал уже проваливаться в сон, только сомкнул веки, как вдруг вернулся Чэн Фэнтай.

Только Шан Сижуй завидел его в дверях, как из глаз его покатились дорожки слез, а затем он вскричал так отчаянно, словно в него вновь засадили пулю. Он застонал:

– Как же мне больно! Я умираю от боли, второй господин!

На одежде Чэн Фэнтая виднелись засохшие пятна крови, принадлежавшей Шан Сижую, лицо его выражало скорбь, а услышав этот крик боли, он насмерть перепугался и в два шага оказался у кровати больного. Шан Луншэн тоже встревожился и поспешил встать, уступая свое место Чэн Фэнтаю. Только что брат был в порядке, вон как заливался, так с чего вдруг он так заголосил?

Чэн Фэнтай опустился на колени перед кроватью и коснулся лица Шан Сижуя:

– Больно? Так сильно болит?

Проливая слезы, Шан Сижуй едва выговорил:

– Умираю от боли…

Чэн Фэнтай умирал от боли вслед за ним, щекой он прижался ко лбу Шан Сижуя, мученически шепча:

– Погубил… погубил тебя…

Шан Луншэн, кажется, начал что-то понимать, обернувшись, он взглянул на Сяо Лай. Та и бровью не повела, сидела с каменным лицом. Шан Луншэн буркнул про себя: «Вы двое знакомы столько лет, как ты его еще не раскусил?» Ему вновь показалось, что младший брат ведет себя неразумно, намеренно изводит других, уничтожая собственную скрытую добродетель, и попытался образумить их обоих:

– После наркоза всегда бывает чуть-чуть больно, пуля не вошла в тело, ничего серьезного. Второй господин, вам вовсе ни к чему…

Он еще не договорил, а Чэн Фэнтай уже покачал головой, лицо его выражало страдание вперемешку с ненавистью.

– Кость раздроблена – это называется «ничего серьезного»?! – Остаток слов он проглотил, сказал сердито: – Старший брат, возвращайтесь к себе, отдохните! Я останусь здесь и пригляжу за Шан-лаобанем, меня одного хватит.

Получив словесный отпор, Шан Луншэн ни капельки не разозлился. Если кто-то желает раз за разом попадаться на уловки Шан Сижуя, обманываться в самых искренних своих чувствах, идти на смертельный риск ради него, что тут еще скажешь?

Шан Луншэн с Сяо Лай ушли. Шан Сижую тяжело было плакать, на лбу его выступила испарина, он глухо проговорил:

– Второй господин, видя меня таким, вы утолили свою ненависть?

Шан Сижуй действительно оказался бессердечным, эти слова, произнесенные в такое время, ножом расковыряли плоть Чэн Фэнтая, и слезы, которые он так долго сдерживал, полились наконец из его глаз.

Глава 22

Возмездие стремительно настигло Шан Сижуя: перед рассветом анестезия выветрилась из его крови и раненое плечо начало болеть по-настоящему. Невзирая на боль, Шан Сижуй не плакал и не кричал, он лежал, смежив веки и крепко стиснув зубы, из горла его вырывались тяжелые вздохи, точно он шел по заснеженном полю, увязая по колено, и каждый шаг давался ему с невероятным трудом. Испугавшись, что вспыхнувший жар предвещает воспаление, Чэн Фэнтай поднялся и хотел было позвать врача, но полы его одежды оказались зажаты намертво в кулаке Шан Сижуя. Чэн Фэнтай шепнул ему на ухо:

– Шан-лаобань, Шан-лаобань, отпусти, я пойду позову врача.

Он повторил эти слова несколько раз и, испугавшись, что Шан Сижуй его не слышит, легонько похлопал его по руке. Шан Сижуй разжал кулак, но всего на мгновение, потом сжал еще пуще прежнего и выдавил:

– Обезболивающего мне не нужно.

Чэн Фэнтай остолбенел:

– Как это не нужно, раз так болит?

Шан Сижуй пробормотал:

– Обезболивающее дурманит голову, все слова на сцене позабуду.

Чэн Фэнтай молча поправил ему одеяло. С Шан Сижуем, этим малограмотным невежей и упрямцем, спорить было бесполезно, даже когда тот чувствовал себя прекрасно. Чэн Фэнтай все же отыскал врача и договорился ввести актеру обезболивающее, а то от мучительной боли тот не мог даже заснуть, разве при бессоннице что-то заживет? Когда Шан Сижую ставили укол, он приоткрыл один глаз и из-под полуопущенных век принялся разглядывать прозрачную жидкость в шприце. Чэн Фэнтай объяснил:

– Это от воспаления.

Успокоившись, Шан Сижуй закрыл глаза.

Утром следующего дня Сяо Лай привезла в больницу Шан Сижую все необходимое. Как следует выспавшись, он выглядел не в пример лучше вчерашнего и, откинувшись на изголовье кровати, позволил Чэн Фэнтаю накормить себя рисовой кашей с измельченным сушеным мясом. Чэн Фэнтай сам на себя не походил: на подбородке пробивалась синевой щетина, белки глаз покраснели, вид он имел изможденный. Всю ночь Чэн Фэнтай просидел у постели больного, время от времени щупая Шан Сижую лоб, чтобы убедиться, что жар спадает, и пристально следил за капельницей, не сомкнув глаз. Только к утру, когда температура спала и Шан Сижуй очнулся, а вдобавок смог еще поесть жидкой рисовой каши, Чэн Фэнтай немного успокоился.

Поев каши и вытерев лицо, Шан Сижуй захотел справить нужду. Сяо Лай, хоть и служила ему с самого детства, в конце концов, была незамужней девицей, и ее помощь в таком деликатном деле была не очень-то прилична. Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Барышня Сяо Лай, возвращайся домой, меня здесь одного хватит. Вдруг кто-то будет звонить по телефону, ты и ответишь.

Шан Сижуй кивнул Сяо Лай:

– Если кто захочет меня навестить, не пускай, только и горазды, что языком трепаться, а я все равно ничего не услышу.

Сяо Лай согласно угукнула и ушла. Только она вышла за порог, как Шан Сижуй легонько толкнул Чэн Фэнтая:

– Быстрее! Не могу терпеть уже!

Чэн Фэнтай проговорил раздраженно:

– Ты же плечо повредил, а не руки поломал, а пусть даже бы и поломал, как это мешает?

Хоть и попрекая Шан Сижуя, он все же подставил утку и помог ему помочиться. Справляя нужду, Шан Сижуй поглядывал на Чэн Фэнтая, его так и подмывало спросить: «Ты провел в больнице со мной всю ночь, так почему не идешь домой?» Но задать вопрос он побоялся: а вдруг Чэн Фэнтай сочтет это за намек, бросит его и в самом деле вернется домой. Лучше уж и дальше притворяться бесчувственным!

Так и проходило лечение Шан Сижуя: поесть и попить, помочиться да уснуть, а еще, словно позабыв о своей глухоте, он требовал от Чэн Фэнтая рассказа о его путешествии с грузом. Уснуть он мог, только держась за полу его одежды или вцепившись в ремешок его наручных часов. Когда на третий день Шан Луншэн с Сяо Лай вновь пришли в больницу, увиденное поразило их: Чэн Фэнтай по-прежнему ходил в той самой окровавленной рубашке! Он и правда не ослаблял пояс все три дня, что ухаживал за Шан Сижуем.

Шан Луншэн не мог на это смотреть.

– Сань-эр уже идет на поправку, – сказал он. – Второй господин, возвращайтесь-ка к себе, переоденьтесь, отдохните немного, а я пригляжу за ним.

И дальше не возвращаться домой было неразумно, так вторая госпожа сама от волнения заболеет. Чэн Фэнтай бросил на Шан Сижуя жалобный взгляд и потянул за край одежды, которую тот сжимал в кулаке. Сейчас тот правда плохо слышал и, увидев, что Чэн Фэнтай куда-то собрался, распрямился, заволновавшись. Впрочем, свирепый взгляд Шан Луншэна быстро придавил его обратно к кровати, и наконец, покрутив уголок одежды Чэн Фэнтая между подушечками пальцев, он крайне неохотно его отпустил.

Чэн Фэнтай не стал ничего говорить Шан Сижую, все равно он не услышал бы, взгляды их встретились, и Чэн Фэнтай шепнул беззвучно: «Завтра». Шан Сижуй скривил рот, изобразив недовольство. Чэн Фэнтай сжал ему руку и попрощался с Шан Луншэном.

В одноместной больничной палате воцарилась тишина, Сяо Лай с Шан Луншэном, те еще любители поболтать, упорно таращились на глухого Шан Сижуя. Большая часть глухих теряет со временем и интерес к разговорам, так что вся троица долго сидела молча, покуда у Шан Сижуя не лопнуло терпение. Отбросив одеяло, он поднялся, размялся чуток, да с таким усердием, что тапок слетел с ноги. Шан Сижуй не стал просить о помощи, а сам, точно золотой петух на одной ноге[98], допрыгал до тапка и надел его, затем распахнул окно и высунулся, чтобы вдохнуть свежий морозный воздух. Шан Луншэн с Сяо Лай молча лицезрели его телодвижения, и тут Шан Сижуй вдруг заговорил:

– А? Вы говорите, говорите, кажется, я что-то начинаю слышать.

Шан Луншэн открыл рот:

– Ты для чего изводишь второго господина Чэна, запер его в больнице? У него ведь семья есть. Если он только и будет делать, что тебя сторожить, как ему объясниться с домашними?

Шан Сижуй вгляделся в лицо брата и потер уши:

– Нет, показалось, так ничего и не слышу.

Шан Луншэн сказал:

– Тебе пора вникнуть в то, как устроены людские взаимоотношения.

Шан Сижуй отвернулся к Сяо Лай и попросил ее:

– Вечером купи мне чего-нибудь с мясом, три дня одну кашу ел, кишки уже от нее завернулись.

Услышав это, Шан Луншэн резко поднялся. Шан Сижуй рыбкой нырнул обратно в кровать и укрылся одеялом, настороженно поглядывая на брата. Он осознавал, что сейчас не переживет даже удара, и потому боялся, что Шан Луншэн начнет распускать руки. Однако тот не собирался его трогать, выйдя из больницы, он купил засоленного в сое мяса с тушеными поросячьими ножками, вернулся, положил еду на прикованную тумбочку и все так же, не говоря ни слова, ушел.