Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 43)

– Ай-яй, Шан-лаобань, я ведь твой давний поклонник, поддерживал тебя с твоего первого выступления в Бэйпине. Ты мне вот что скажи, ты ведь человек хороший, так с какой радости спутался с японцами! Разве ж это не позор?

Шан Сижуй вытаращил на него глаза:

– Это кто болтает, что я с японцами спутался?

Гость только отмахнулся:

– А кто их знает! Все и говорят!

Шан Сижуй сказал как отрезал:

– Чушь они болтают!

Слова эти сорвались с уст Шан Сижуя, и его тут же обступил народ, все заговорили, перебивая друг друга, но казалось, что они не доказательств от него требуют, а, давно уже утвердившись в его виновности, пытаются направить его на праведный путь, отринуть зло и обратиться к добру:

– Снимок-то этот не может быть поддельным? Шан-лаобань, если у тебя беда какая стряслась, ты нам-то скажи, мы мозгами пораскинем, как помочь, зачем сразу к японским чертям-то бежать, а? Шан-лаобань!

В прошлом Шан Сижуй всегда был неизменно вежлив со зрителями, обменивался с ними любезности и шутками, а они, не зная его истинного облика, решили, что раз он купался в их обожании, раз именно они подняли его столь высоко, то теперь имеют право осуждать актера, не оправдавшего их чаяний и предавшего их любовь. Под всеобщими пристальными взглядами, под осуждающие речи, взявшие его в тиски, Шан Сижуй раскраснелся от стыда, в ушах у него вновь зазвенело, дрожащими губами он вымолвил:

– Нет! Это вовсе не то, о чем вы все подумали!

Люди продолжали что-то говорить, но он их уже не слышал, вскочил с места и закричал на всю лапшичную:

– Сами твердите, что поддерживали меня столько лет! А как дошло до дела, поверили не мне, а слухам? Я хоть и дурак, но не настолько, чтобы во время войны связываться с японцами!

Посетители лапшичной и случайные зеваки беспомощно уставились друг на друга, а Шан Сижуй продолжил сквозь стиснутые зубы:

– Больше я говорить ничего не стану, а вы, уважаемые господа, хотите верьте мне, хотите нет!

И, обмотав шарф вокруг шеи, ушел. Посетители лапшичной продолжили шептаться между собой:

– Ничего ему не сказали, а он вон как! Ты смотри, как разволновался!

Кто-то другой добавил:

– Значит, правду говорят, вот совесть и загрызла!

– В точку попали! Неужто и правда с японцами спутался?

У кого-то из народа весьма кстати оказался при себе тот самый снимок, который мигом пошел по рукам в качестве неопровержимого доказательства. Кто-то из ярых поклонников Шан Сижуя, увидев, что сударь Шан сбежал, несправедливо обиженный, потерял всякое терпение и устроил драку, схватив первого попавшегося за воротник и зарядив ему оплеуху.

Об этом Шан Сижуй уже не узнал, в сердце его и в барабанные перепонки точно вворачивали шило, загоняя прямиком в плоть, на три с лишним цуня, и с каждым шагом боль эта становилась лишь сильнее. Разъяренный, он прошел немалое расстояние, и чем дальше он шел, тем жарче становилось у него в груди, однако руки его закостенели от холода. Зайдя вглубь запустелого хутуна, Шан Сижуй сел на корточки, зачерпнул горсть снега и похлопал себя по лицу, после чего медленно запрокинул голову к небу и испустил тяжелый, идущий из глубины души вздох, сорвавшийся с его губ горячим паром.

Несколько дней подряд Шан Сижуй не позволял ставить свое имя в афиши, а сидел за кулисами, подобно статуе Будды, и от нечего делать придирался по мелочам. Досталось и Ян Баоли, в обучение молодых актеров Шан Сижуй вкладывал все свои духовные и физические силы. В тот день к нему пришел поговорить Ду Ци, чем спас детей из труппы «Шуйюнь». Во время антракта, когда меняли декорации, пришел и Шэн Цзыюнь. Этот бестактный дурень, который перебивался случайными заработками и нисколько не продвинулся вперед, вдруг, запинаясь, принялся расспрашивать Шан Сижуя о снимке в кимоно, причем в речах его слышались наставительные нотки.

Шан Сижуй указал рукой на дверь и, вытаращив глаза, рявкнул на него:

– Катись прочь отсюда!

Шэн Цзыюнь никогда прежде не слышал от Шан Сижуя столь резких слов и от страха застыл на месте. Никто за кулисами не осмелился и пискнуть. Увидев, что Шэн Цзыюнь стоит не шелохнувшись, Шан Сижуй шагнул вперед, схватил его за воротник и выволок наружу:

– Впредь я запрещаю тебе здесь появляться!

И с этими словами захлопнул за ним дверь. Шэн Цзыюнь был родом из знатной семьи, а Шан Сижуй – актер, представитель низкого сословия, он не имел никакого права так опрометчиво его оскорблять, даже бэйлэ Аня, зачастую переходившего границы, Шан Сижуй никогда не трогал. Все поняли, что он сейчас пребывает в чрезвычайно дурном расположении духа, за кулисами стало так тихо, словно никого и не было, лишь доносился со сцены гул барабанов да пение актера, бравшего столь высокие ноты, что сердца слушателей подвисали где-то посреди груди. Ду Ци взглянул на Шан Сижуя и сказал:

– А я ведь пришел сегодня как раз обсудить с тобой тот снимок, ты и меня прогонишь?

Шан Сижуй на него даже не посмотрел, сам уселся перед зеркалом и с каменным выражением лица принялся убирать пудру с тушью для бровей, гримировальные краски и драгоценности с жемчугом. Ду Ци продолжать не стал, вышел сделать звонок, а когда вернулся, лично помог Шан Сижую надеть костюм и шляпу.

– Все уже в сборе, приедем чуть пораньше.

Шан Сижуй продолжил сидеть на том же месте, и Ду Ци силой, как дурачатся с ребенком, утянул его за собой. Они направлялись на вечер, устроенный в доме одного знатного человека, те немногое деятели культуры, что еще оставались в Бэйпине, души не чаяли в Шан Сижуе, увидев, как неспокойно у него на сердце, они чуть ли не через день по очереди устраивали банкеты, а заодно советовались, как быть. Посовещавшись, светлые умы постановили, что лучше всего Шан Сижую или уехать в Чунцин, или же вовсе на время остановить выступления, и проистекало такое решение из беспокойства не только о добром имени Шан Сижуя, но и о его личной безопасности. Впрочем, всякий раз, как с ним об этом заговаривали, Шан Сижуй умолкал, все вокруг знали, о чем он думает, вот и не смели наседать на него. Один лишь Ду Ци не сдавался:

– Старик Цзян тебя опозорил, и ты тут же берешь перерыв от театра; виня себя в смерти барышни Дун, ты также сошел на время со сцены. А на сей раз, как назло, уперся рогом! Остановись ненадолго, прислушайся, что вокруг тебя болтают!

Шан Сижуй покачал головой:

– Я не в силах остановиться.

Ду Ци сник и, опустив взгляд, проговорил удрученно:

– Это я не в свои дела полез, познакомил тебя с Сюэ Чжичэном, тем самым беду на тебя навлек! – Он взял Шан Сижуя за руку. – Моих сбережений хватит и на тебя, и на труппу «Шуйюнь», прервитесь ненадолго, а? О деньгах не беспокойся, седьмой господин тебя не обидит.

Шан Сижуй накрыл его ладонь своей рукой.

– Да я ведь не потому отказываюсь! Сотрудничество с японцами – слишком тяжелое обвинение, мои плечи его не выдержат! Если прекращу выступления, это будет выглядеть так, будто совесть у меня не чиста, я головы не склоню!

В этих словах была своя логика. Шан Сижуй добавил:

– И еще: не будь это Сюэ Чжичэн, на его месте оказался бы кто-нибудь другой.

У него было немало друзей как в деловых, так и в политических кругах, и все они стали первостатейными изменниками, уже в очередь выстроились, чтобы записаться в учебники истории. Все равно от вылитых на него помоев Шан Сижую не укрыться, остается лишь встать намертво и сражаться до конца.

Последователи Шан Сижуя зря разводили пустые разговоры, ни к чему они так и не пришли. Шан Сижуй не мог сидеть сложа руки и ждать, пока те не изобретут какой-нибудь блестящий план, он собирался вернуться на сцену, как только поправится, дабы не навлекать на себя еще больше подозрений. Шан Сижуй хотел исполнить «Две Ю из красного терема»[81] вместе с Чу Цюнхуа. Афиша с его именем не провисела и нескольких дней, как Шан Сижуй не вытерпел и принялся допытываться у Жэнь У, сколько билетов они продали. Кто бы мог подумать, что впервые со дня его дебюта настанет тот момент, когда он станет расспрашивать о кассе. Однако странным здесь было вот что: хотя репутация Шан Сижуя оказалась запятнана, продажа билетов шла даже лучше, чем прежде, все скупили к вечеру того дня, когда повесили афишу. Оказалось, что поклонники театра, горячо обожавшие Шан Сижуя, не смогли примириться с несправедливыми обвинениями, обрушившимися на его плечи, и решили выразить ему исключительную поддержку. Ну а простой народ захотел поглядеть, изменился ли Шан-лаобань, чье имя гремело по всей стране, после того как переметнулся к врагу: вдруг у него рога пробились или он отрастил хвост? Его собственная история была намного интереснее той, что он рассказывал на сцене.

О том, что у Шан Сижуя проблемы со слухом, знали немногие, но, как ни пытался он это скрыть, Ли Цяосуна было не провести. Еще несколько дней назад, когда Ли Цяосун помогал Шан Сижую распеваться, он сразу же почувствовал неладное: незаметно наклонившись к Шан Сижую, шепотом спросил у него:

– Шан-лаобань, вы ведь еще не восстановились полностью?

Всякий раз, как Ли Цяосун перебирал струны, их звучанию вторил свист в ушах Шан Сижуя, словно он инструментальный дуэт слушал. Шан Сижуй пел чуть ли не наугад, как можно тут не сфальшивить? Чем сильнее он волновался, тем больше ошибок допускал. Делано усмехнувшись, он ответил: