Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 37)
– Ай-яй! Что за шум опять подняли?
Юань Лань, которую затошнило от клубов сигаретного дыма, отвернулась и гневно проговорила:
– Время глядеть на сцену у вас нашлось, так что же вы не торопитесь на подмогу?
Тот шисюн заискивающе улыбнулся:
– Да что я там умею, пару приемчиков, чтобы внимание отвлечь. Шимэй, ты разве не знаешь, толку от меня никакого! Если пойду, мне опять нос сломают, а он и так уже кривой! Нечего мне на сцене делать!
Тем временем Шицзю уже набирала себе добровольцев из числа исполнителей военных амплуа:
– Лаюэ Хун! Сяо Юйлинь! Дашэн! Снимайте костюмы и немедленно на сцену! Если кого прибьете, за все отвечу я!
Но было уже поздно, фотографии Шан Сижуя разошлись по залу, зрители зацокали языками, зашептались, ну а те, кто пришел не один, тут же бросились обсуждать увиденное со спутниками. Люди в возрасте натянули очки, чтобы внимательно рассмотреть снимок одетого в кимоно сударя Шана, и чем дольше они глядели на него, тем больше хмурили брови – это изящное, прекрасное, чистое лицо страстные театралы ни с каким другим не спутали бы! Вот только на снимках Шан Сижуй накинул на себя японскую одежду, раскрыл японский веер и, бросая взгляды, вел себя капризно в комнате в японском стиле. Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, зрители практически поверили мужчинам.
Шан Сижуй же пропел:
– О небо, небеса! Подумать только, я, Су Сань, на ком вина лежит несправедливо, по сей день правды не добьюсь…
И тут один из мужиков, распихав толпу, гаркнул:
– Ха! Сотворил такую мерзость и еще имеешь совесть жаловаться на несправедливо возложенную вину!
И с этими словами он вдруг рванул наверх, запрыгнул на сцену и, ухватив Шан Сижуя за волосы, бросил со сцены на пол! После такого актеры не могли уже оставаться в стороне. Кипяток, швыряние заварочными чайниками они уже видели; плевки и освистывания – тоже дело привычное. Но такого, чтобы зритель забрался на сцену и ударил актера, еще не бывало, это что-то новенькое для труппы «Шуйюнь»! Куда это годится!
Шисюн Эр Тяо со злости швырнул окурок на пол:
– Э-эх! Вот это уже похоже на правду! Мать твою! – И, схватив бутафорское оружие, он вместе с прочими актерами бросился в зал выручать императора.
Будь это любая другая пьеса, Шан Сижуй нисколько бы не испугался схватки один на один, но, к несчастью, сегодня на нем была канга в форме рыбы, которую носила Су Сунь. Пусть и бутафорская, деревянная доска надежно сковала ему руки, и когда его с силой сдернули со сцены, удар пришелся на голову, перед глазами его вспыхнули искры, точно разорвавшиеся фейерверки разбросали золотые звездочки во все стороны. Зрители вновь закричали и бросились врассыпную, их пронзительные крики впились в мозг Шан Сижуя хрустальными перезвонами разбившихся вдребезги стеклянных украшений, словно обрушился на землю яшмовый терем, пристанище небожителей. Он с большим трудом сел, но получил в спину тяжелый пинок. Кто-то из труппы «Шуйюнь» в горячке закричал «Хозяин!», но этот пинок пробудил Шан Сижуя ото сна, навеянного Су Сань, он замотал головой, добрался до цветочного горшка, разбил об него кангу в виде рыбы и, покачиваясь, поднялся.
Мужчины эти, очевидно, пришли не из «грушевого сада», да и любителями оперы, судя по всему, не были. Увидев Шан Сижуя на сцене – хрупкого и грациозного, не сильно отличающегося от женщины, они рассудили так: пусть даже ростом и весом он был выше и тяжелее девицы, одного толчка хватит, чтобы повалить его на землю, что тут думать! И потому, увидев, как Шан Сижуй разбил кангу, они остались совершенно равнодушны, обратились к нему, как будто он был какой-то девчонкой:
– Шан-лаобань, будьте благоразумны, уйдите с дороги, у нас нет к вам ни вражды, ни ненависти, мы смерти никому не желаем.
Тут подоспели люди из труппы «Шуйюнь», уже закатав рукава и сжав кулаки, готовые прийти на помощь в любой момент. Впрочем, Шан Сижуй не позволил им вмешаться, а сам принял боевую стойку: одну ногу выставил вперед, другую отставил назад, корпусом же развернулся боком к противникам. Взглянув на эту позу, мужики невольно переглянулись, они постоянно попадали в уличные драки, а потому прекрасно знали: только дилетант подставляет лицо и открывается для удара, а вот стойка боком совсем другое дело, это признак мастера или по меньшей мере опытного бойца. Они посмотрели Шан Сижую в глаза – куда делась несправедливо обиженная госпожа?
Мужики сглотнули.
Сяо Лай услышала, как парни из труппы «Шуйюнь» одобрительно закричали, чуть погодя засвистела полиция, с трудом пробиваясь сквозь толпу. Мужиков они застали уже корчащимися и стонущими на полу, а Шан Сижуй, на лице которого поприбавилось свежих ран, стоял, тяжело дыша. Неизменно вежливые к видным личностям, полицейские перебросились с Шан Сижуем парой фраз, после чего уволокли зачинщиков. Актеры сопроводили Шан Сижуя за кулисы, где тщательно осмотрели. Он отделался ушибами, но вот левая рука пострадала намного серьезнее, а еще он, похоже, получил легкое сотрясение мозга, когда упал со сцены. Не сказав и пары слов, Шан Сижуй отвернулся, и его вырвало. Рыдающая в голос Сяо Лай хотела было переодеть его и отвезти в больницу, однако театральный костюм пропитался кровью, и снять его с раненой руки не получалось. Юань Лань топнула ногой:
– Ты, девчонка! Скорее неси ножницы!
Однако в голове Шан Сижуя уже прояснилось:
– Резать запрещаю! Я сам потихоньку сниму!
И, обливаясь холодным потом, он медленно стянул с себя костюм.
Глава 16
Левая рука Шан Сижуя серьезно пострадала, пришлось ее перевязать и зафиксировать у груди, на лице его красовались два огромных фингала, а глаза и вовсе не открывались полностью, и вместе с Шан Луншэном они образовали парочку – воплощение поговорки: «Огромные глаза на глазки-щелочки таращатся»[75]. Шан Луншэн рассматривал его какое-то время, а затем ровным тоном, без нотки жалости или упрека, спросил:
– Чему тебя учил отец? Актер обязан беречь лицо. И почему ты никак не можешь обуздать свой нрав, вечно лезешь в драки? А если обезобразят тебя, что тогда?
Шан Сижуй повесил голову. Шан Луншэн прощупал сверху вниз его поврежденную руку, и хотя лицо Шан Сижуя перекосило от боли, он не смел даже вскрикнуть. Шан Луншэн сказал:
– Снимай бинт, если ходить с подвешенной рукой десять с лишним дней, даже здоровая конечность работать перестанет!
Врач строго-настрого запретил мочить руку или шевелить ею, и только Сяо Лай собралась было возразить, высказать Шан Луншэну все, что она о нем думает, как Шан Сижуй бросил на нее выразительный взгляд, и Сяо Лай молча принялась разматывать бинт. Тем временем Шан Луншэн вытащил пузырек с лекарственной мазью, которую носил при себе, ножиком подцепил кусок, положил его на ткань, зажег масляную лампу и принялся осторожно растапливать мазь над ней. Когда же она растаяла до такой степени, что начала стекать, он с хлопком шлепнул кусочком ткани с мазью по руке Шан Сижуя и сказал Сяо Лай:
– Это метод устаревший, отправляйся в «Тунжэньтан»[76] за лекарством, и пусть завернут отдельно четыре ляна высушенных корней володушки, будем снимать вашему хозяину жар.
Шан Сижуй еще не оправился от последствий сотрясения, и от этого хлопка в ушах у него зазвенело, снова накатила тошнота. Старшему брату перечить он не посмел, только добавил:
– Возьми еще отварной баранины из ресторана сучжоуской кухни, я брата угощу. И прихвати газету.
Стоило Шан Сижую громко пукнуть на сцене, на следующий день об этом становилось известно всем – от Бэйпина с Тяньцзинем до Шанхая; а уж о вчерашних беспорядках газеты тем более должны были написать. К полудню Сяо Лай вернулась с бараниной и лекарствами, когда же ее спросили про газету, она отговорилась, мол, запамятовала. Шан Сижуй рявкнул на нее:
– Память у тебя никуда не годится! Быстро пошла и купила!
Шан Луншэн взглянул на выражение лица Сяо Лай, понял, что здесь происходит что-то странное, и ударил палочками по столу:
– Это так ты на нее кричал все эти годы?
Шан Сижуй немедленно умолк.
Пообедав, перед тем как уйти, Шан Луншэн обошел дом и заглянул на задний двор, где Сяо Лай разожгла огонь и теперь готовила на настольной плитке лекарство. Она достала из-за пазухи газету и указала пальцем на несколько жирных, отливающих черным свинцовых иероглифов. Шан Луншэн пробежался глазами по заметке, глубоко вздохнул, придавил тяжелой ладонью газету и тихо проговорил:
– Сань-эр не должен это видеть.
Сяо Лай с ненавистью кивнула, свернула газету и засунула в печку. Но как от Шан Сижуя, вращающегося в светских кругах Бэйпина, можно было что-то скрыть? И дня не прошло, как обо всем стало известно. После ужина к Шан Сижую ворвался Ду Ци и ткнул заголовком статьи прямо ему в лицо:
– И что это такое? Сам на неприятности напрашиваешься? Подрался со зрителями?
Шан Сижуй вгляделся в заголовок, который гласил:
Он прочел статью полностью, каждое слово кинжалом вонзалось ему в сердце. Газета извратила истину, обставив все так, что будто Шан Сижуй, не стерпев упреков зрителей, в гневе дал волю кулакам. Вот к чему приводит раздувание собственного эго, бесчинство его достигло крайней степени! Что же до проступка другой стороны, о нем не только не было ни слова, но и, напротив, задавался встречный вопрос: какую же невысказанную тайну личной жизни сударя Шана раскрыли одержимые театром поклонники, что, будучи ни в чем не виновны, пострадали от такой жестокости?