Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 27)

И в этот миг Саката вдруг вперил неподвижный взгляд в Чэн Фэнтая и сказал:

– Покорному слуге очень уж приглянулась эта ваза, вдруг господин Чэн согласится оторвать ее от сердца? Цена остается за вами, вы уж не стесняйтесь назвать. А как только мы уладим это пустяковое дельце, тут же поговорим с вами и о большом деле.

Чэн Мэйсинь так и замерла с чашкой чая у губ, вторая госпожа тоже настороженно смотрела на Чэн Фэнтая, боясь, как бы он не сотворил какую-нибудь глупость. Обе они, впрочем, его недооценили, Чэн Фэнтай, ни на миг не замешкавшись, ответил Сакате с непринужденной улыбкой:

– Ох! Какая-то там ваза, разве можно называть это делом! Если вам она приглянулась, одна ваша фраза все решает! И все же не стану утаивать от господина Сакаты, это приданое моей жены, вазу она привезла из родительского дома. А у нас, китайцев, как принято: приданое жены по-прежнему считается ее личным имуществом, и прежде мне требуется спросить согласия у супруги.

Услышав это, вторая госпожа, вся подобравшись, села прямо. Чэн Фэнтай подошел к ней, склонился и со смехом проговорил:

– Господин Саката приехал издалека, сложно отыскать что-то, что пришлось бы ему по нраву. Как ты смотришь на то, чтобы преподнести эту вазу ему в подарок? В знак нашей дружбы.

Из всех присутствующих вторая госпожа была самой ярой противницей японцев, однако она не посмела навлечь беду на Чэн Фэнтая и, уязвленная, отвернулась, глядя в сторону. Чэн Фэнтай тут же приказал слугам найти ящик для вазы, те принесли на выбор шесть или семь обитых парчой ящиков, предоставив ему снять мерки самостоятельно: в один ящик ваза не влезала, в другом болталась, из третьего ее перекладывали в четвертый, и вот ваза выскользнула из рук Чэн Фэнтая. Никто не видел, как именно она разбилась, лишь раздался глухой стук – и вот ваза уже лежит на полу, разлетевшись на мелкие осколки. Чэн Фэнтай огорченно вскрикнул, вторая госпожа вскочила, сердце ее сжалось: ваза эта была высочайшим даром, символом почета всего их рода, ее собирались разместить в храме предков, и если бы не обстоятельства, вторая госпожа никогда бы не забрала вазу из родительского дома. Чэн Мэйсинь вспылила больше всех, стукнула чайной чашкой об стол и воскликнула в гневе:

– Да за такое тебя убить мало! Такое сокровище! Что ты за растяпа! Скорее зовите знающего человека, вдруг можно еще что-то восстановить?

Чэн Фэнтай тоже сокрушался:

– Вот же безмозглые! Забыл сказать им прежде измерить вазу, а они и приволокли первое, что попалось под руку! Вот я в спешке и не удержал вазу! Совсем не умею вести дела!

Голос Чэн Мэйсинь взвился еще выше:

– Прекрати искать себе оправдания! Нельзя разве было положить вазу на стол, когда упаковываешь? Нет же, обязательно надо держать на весу, да еще и такими кривыми руками!

Слово за слово, и брат с сестрой заспорили совсем как в детстве: старшая сестра ругает младшего брата, а тот огрызается в ответ, от злости оба то краснели, то бледнели. Под градом упреков Чэн Фэнтай совсем поник, капитулировал и обратился к Сакате:

– Ох! Только навредил из лучших побуждений! Совестно-то как! Вы оглядитесь по сторонам, быть может, что-то еще придется вам по вкусу? А если нет, могу проводить вас в кабинет, прогуляемся да развеемся!

Саката ничего не ответил, лишь смиренно присел на корточки и начал складывать в ящик мелкие осколки, оставшиеся от вазы. Чэн Фэнтай прикрикнул на слуг:

– А вы чего встали? Гость у вас на глазах сам убирает!

Слуги наперегонки бросились собирать кусочки, однако их остановил Саката. Опустив взгляд, Чэн Фэнтай наблюдал за тем, как тот подбирает разбросанные повсюду осколки, и на краткий миг на лице его проступило едва уловимое ледяное выражение, и вот, заметив это выражение, Чэн Мэйсинь кое-что вдруг поняла. Да он же воспользовался ею! А ведь она только что всерьез бранилась с Чэн Фэнтаем!

Саката не стал ждать помощи от Чэн Фэнтая, а подобрал все сам. На сей раз выбирать ящик было ни к чему, растерзанной вазе любой гроб был по размеру. Саката сунул ящик с осколками под мышку, взглянул на часы на запястье и кивнул Чэн Фэнтаю:

– Времени мало, я приглашаю господина Чэна послушать оперу! – И первым направился к выходу.

Членам семьи Чэн ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

При слове «опера» сердце Чэн Фэнтая дрогнуло, в груди разлилось предчувствие чего-то недоброго. Уже подойдя к дверям, он увидел вдруг, как в ворота заходит толпа японских солдат с винтовками на плечах. Ящик с вазой Саката передал помощнику, а сам жестом пригласил Чэн Фэнтая проследовать за ним. Чэн Фэнтай скользнул взглядом по его лицу: Саката почтительно склонился перед ним, во всем его облике было не сыскать и тени подвоха.

– Я пойду прогуляюсь с господином Сакатой ненадолго и сразу же вернусь, – сказал Чэн Фэнтай.

Этими словами он как бы давал понять: пока командующий Цао не определился с выбором стороны, японцы не посмеют тронуть семью Чэн. Чэн Мэйсинь думала так же, а потому не стала его останавливать. А вот вторая госпожа не на шутку испугалась и крикнула ему в спину:

– Возвращайся домой к ужину!

Чэн Фэнтай кивнул ей в ответ.

Сегодня Шан Сижуй перевоплотился в Лян Хунъюй[52], он давно уже нанес грим и переоделся в театральный костюм, и теперь проигрывал образ в голове. Ученики семьи Хоу с Шан Сижуем не ладили, однако вели себя нарочито вежливо и вовсю лицемерили. Прежде, когда Шан Сижуй пытался изменить закостенелый мир пекинской оперы, репортеры клепали статьи, будто он стремится затмить собою всех прочих актеров. Ученики семьи Хоу тогда за него не вступились. Теперь же, когда Шан Сижуй понадобился им, чтобы сохранить лицо, они заговорили совершенно по-другому. Если бы не великий день, посвященный памяти Хоу Юйкуя, Шан Сижуй и пальцем не пошевелил бы, чтобы с ними увидеться. Сяо Лай тоже прекрасно понимала, что сейчас они словно пробрались в стан к врагу, а потому приглядывала за Шан Сижуем, стоя рядом и не решаясь выпустить заварочный чайник из рук даже на минутку. Шан Сижуй постукивал шпильками по краю гримерного столика, подражая барабанному бою. Сяо Лай поняла, что время пришло, и подала ему чай. Шан Сижуй осушил весь чайник и походя стукнул шпилькой и по нему, исинская глина высшего качества отозвалась тонким звоном, точно яшмовое блюдо. В театре европейского образца и так всегда тише, чем в традиционном китайском, а сегодня и вовсе стояла мертвая тишина, этот звон достиг ушей учеников Хоу Юйкуя, они разом вздрогнули в испуге и обернулись к Шан Сижую, по лицам их разлилась слабость.

Хотя казалось, что свои дела семья Хоу в состоянии устроить лично, все же обстоятельства складывались особые, так что Ню Байвэнь по-прежнему выполнял обязанности распорядителя. Он в спешке примчался из зала, лицо его казалось серым.

– Что здесь творится! У стен внизу выстроились в ряд японские солдаты! Что все это значит?!

Чего уж удивляться, что в театре стояла тишина! Зрители, увидев японцев, и договорить начатое не смели! Все за кулисами переменились в лице, один за другим актеры приоткрывали занавес и выглядывали в зал, вид у них был такой, точно они на призраков любуются. Никто так и выдвинул предположений, почему японцы сегодня здесь, но все втайне опасались, что те пришли с дурными намерениями. Впрочем, старший ученик семьи Хоу все же заговорил:

– Если бы они пришли создавать неприятности, давно уже заявились бы за кулисы. Представление же вот-вот начнется, а они ничего не предпринимают, верно же?

Ню Байвэнь сконфуженно усмехнулся:

– Быть может, мне пойти порасспрашивать? Если они пришли ради имени господина Хоу, пусть так! Только бы не устроили какую сцену посреди спектакля!

Второй ученик, глядя в спину Шан Сижую, сказал:

– Навряд ли они пришли ради учителя! Вообще-то японцы пекинскую оперу не понимают, но, говорят, очень любят слушать барабанный бой, на Новый год и другие праздники они всегда бьют в барабаны, когда молятся. Наверняка сегодня они пришли на «Битву за Цзиньшань» Шан-лаобаня.

В словах его прозвучал явный намек: это Шан Сижуй привел волков в дом. Прочие актеры тоже взглянули на него. К этому моменту в Шан Сижуя вошел уже дух Лян Хунъюй, так что к этим бредням он даже не прислушивался. В зеркале гримерного столика отразилось его лицо: брови взметнулись высоко-высоко, глаза полуприкрыты. Видя его в столь мрачном и своевольном настроении, люди невольно говорили тише, боясь потревожить дух героини, сошедшей к ним через века.

Ню Байвэнь шепнул ему на ухо:

– Шан-лаобань, сами посудите, чего ради пришли эти японцы, страшно все это. Что, если… мы поменяем вас на Чу-лаобаня?

Шан Сижуй – человек знаменитый, герой многих пересудов: стоит ему поднять руку да притопнуть на сцене – и даже в штиль поднимутся волны три чи[53] высотой. Случись какая беда, Ню Байвэнь окажется первым, кто ответит перед Нин Цзюланом. Но вот если сменить его на Чу Цюнхуа, семью Хоу это не оскорбит, и врагов у Чу-лаобаня поменьше, подобная уступка позволит избежать в будущем многих неприятностей. Шан Сижуй ничего не ответил, только покачал головой с отрешенным видом. Ню Байвэнь попытался зайти с другой стороны:

– А если мы поменяем пьесу? Тоже на военную тему, к примеру, «Застава Фаньцзянгуань»?[54] Говорят же, якобы японцы пришли полюбоваться именно твоей «Битвой за Цзиньшань», если об этом станет известно, какой поднимется шум!