Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 3 (страница 20)

– Неужто это фотографии, где наш Шан-лаобань без штанов? Такие уж точно нельзя отдавать в чужие руки, продавайте сразу мне!

Шан Сижуй, которого вогнали в краску, хотел было ткнуть Чэн Фэнтая смычком в бок, однако тот со смехом увернулся. Репортер Хуан в спешке замахал руками:

– Второй господин Чэн изволит шутить, быть такого не может! Шан-лаобань наверняка помнит, не так давно вы с седьмым молодым господином ужинали в японском ресторане. В главном зале ресторана проходила встреча японского землячества, мой коллега как раз ее снимал. Он и с вами кадров сделал немало!

Вспомнив о Ду Ци, своем хорошем друге, Шан Сижуй проговорил с легкой улыбкой:

– Ну и славно, от снимков с седьмым молодым господином я отказываться не могу, прошу все их послать мне.

О цене он спрашивать не стал, сразу попросил отдать ему снимки. Однако репортеру Хуану по-прежнему было не по себе, и он нерешительно проговорил:

– К седьмому господину Ци эти снимки не имеют отношения, делает их особенными ваша, Шан-лаобань, слава. Вот почему коллега просит за них четыре золотых слитка, уж не знаю, что на это скажет Шан-лаобань…

От названной суммы у Шан Сижуя в ушах зазвенело, он переглянулся с Чэн Фэнтаем и изумленно воскликнул:

– Ему это что, приснилось? Чтобы мой с Ду Ци совместный снимок стоил четыре слитка золота! Слишком высокого он обо мне мнения!

Репортер Хуан поправил сползающие с переносицы очки и принялся ему растолковывать:

– Если бы на снимках были только вы с седьмым господином Ци, они столько бы не стоили. Однако на фотографиях есть один японец!

Шан Сижуй еще больше запутался:

– И что с того, что на них японец? Неужели Сюэ Чжичэн настолько знаменит? Я как-то выступал в резиденции князя Ци, когда он принимал у себя иностранных посланников, оттуда у меня имеется совместный снимок с членом императорской семьи Японии. И что в этом необыкновенного?

Поняв, что до Шан Сижуя невозможно достучаться, репортер заволновался больше прежнего и, рассудив, что Чэн Фэнтай как человек, привыкший жить по законам мира сурового, будет посообразительнее, повернулся к нему:

– Сколько человек пристально следят за Шан-лаобанем, готовы чуть что распустить слухи и запятнать его доброе имя? Буду откровенен с вами, уважаемые господа, он посмел назвать такую цену потому, что покупатель уже имеется. Шан-лаобань, чем меньше сейчас хлопот, тем лучше. Прислушайтесь к моему совету: вы хоть и потеряете деньги, зато беду отведете!

Хоть убейте, Шан Сижуй не мог представить, какую беду может на него навлечь обычный ужин в японском ресторане. Только страху наводят, смешно даже! Больше того, у Шан Сижуя возникло чувство, что его попросту шантажируют. К вымогательствам он был привычен: навещали его и самоназванные родственники, к дверям его дома волокли мертвецов, у него на глазах раздирали одежду – чего он только не повидал за эти годы! Что в сравнении с этим два каких-то несчастных снимка? Совершенно не тот уровень, и на подобные уловки он не поведется! К тому же, если так подумать, роль репортера Хуана в этой сделке также вызывает большие вопросы.

Опираясь на свой опыт, Шан Сижуй проговорил с тонкой улыбкой:

– Что ж, раз имеется уже покупатель, не стану мешать вашему коллеге наживаться на нем…

Чэн Фэнтай прервал его:

– Цену в четыре золотых слитка мы можем обсудить, но мне необходимо знать, кто покупатель.

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– У меня нет денег!

Чэн Фэнтай ответил:

– За это я заплачу.

Шан Сижуй мигом огрызнулся:

– И откуда у тебя деньги? Все же заработано мной! А я говорю: денег нет!

Этот разговор ошеломил репортера Хуана, он взглянул на Чэн Фэнтая, по лицу которого прочитал: еще немного, и они с Шан Сижуем друг на друга набросятся с кулаками. Репортер поспешил записать свой номер телефона и с натянутой улыбкой проговорил:

– Если Шан-лаобань передумает, звоните мне. – И с этими словами улизнул.

Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем так и застыли, сидя в полной тишине. Шан Сижуй покосился на Чэн Фэнтая, явно раскаиваясь в сказанном. Чэн Фэнтай разительно отличался от него, по внешнему виду его казалось, что он свободен от всяческих ограничений, однако упрямство и несговорчивость его не знали меры. Хоть одна фраза придется ему не по душе – и он готов бежать аж на край света, ступить на дорогу, ведущую в преисподнюю, а иначе доругались бы они со второй госпожой до того, чтобы жить отдельно? Шан Сижуй унизил его в присутствии постороннего, откуда ему знать, как далеко заведет Чэн Фэнтая его упрямство? А вдруг в порыве гнева он ввяжется в опасную для жизни сделку, чтобы раздобыть денег? Однако Шан Сижуй пусть и раскаивался, но все же так просто взять да извиниться не мог, вот и решил напасть первым. Найти к чему придраться и наброситься на Чэн Фэнтая, чтобы выставить его виноватым, а себя – правым.

Шан Сижуй поразмыслил как следует, а затем как вдруг отшвырнул хуцинь на диван напротив и прорычал:

– Впредь тебе запрещается совать нос в дела «грушевого сада»! Что ты вообще в этом понимаешь! Болван, что погнался за мошенником, да совсем скоро тебя от него и не отличить будет!

После этого рева Чэн Фэнтай долго ничего не отвечал. Шан Сижуй никаких слов больше не подготовил и, выпалив, что таилось у него на душе, почувствовал пустоту в груди, все его тело охватила слабость. Он поднял глаза и украдкой взглянул на Чэн Фэнтая. Тот только этого взгляда и ждал, повалил Шан Сижуя на диван, схватил и с глубокой ненавистью в голосе прошипел:

– А? Все деньги твои? И мне нос в твои дела не совать?

Шан Сижуй вдруг навалился на него всем телом, и они оба с грохотом покатились с дивана на пол, руки и ноги их перепутались между собой, настоящий кавардак. Запоздавшая кормилица, явившаяся на шум, только взглянула на них, как тотчас развернулась и ушла прочь. Кто бы из этих двоих кого ни побил, все равно один стыд да срам. Фэнъи расхохоталась, больше всего ей нравилось смотреть на драку, пусть и доставалось в этой драке ее отцу. Крепко-накрепко вцепившись друг в друга, они принялись кататься по полу. Шан Сижуй, не желая отступать, поднял еще больший шум:

– Раз кормит тебя жена, так сиди спокойно! А в мои дела лезть не смей!

Придя в неописуемую ярость, Чэн Фэнтай опустил голову и зубами вцепился в плечо Шан Сижуя. Шан Сижуй вскрикнул от неожиданности, вырвал руку и в ответ укусил Чэн Фэнтая за ухо. Зубы у актеров крепкие, к тому же никакой пощады от Шан Сижуя ждать не приходилось. Чэн Фэнтай даже шелохнуться не смел, только дернешься, как останешься без уха.

– Довольно, Шан-лаобань, – взмолился Чэн Фэнтай. Долго он не выдержал, слезы уже подступали к его глазам. – Разожмите же рот, не станем больше ссориться.

В доказательство искренности своих помыслов он первый отпустил Шан Сижуя. Чэн Фэнтай был человеком благородным, однако, к сожалению, Шан Сижуй благоразумием не отличался, как вцепился ему в ухо, так и бормотал «мы» да «мы» себе под нос. Чэн Фэнтай так и не разобрал, что он говорил, а Шан Сижуй не отпускал его добрых десять минут. Сперва Чэн Фэнтай злился, потом начал хохотать без остановки. Рассмешил его этот дурачок Шан Сижуй, ну как можно быть таким бестолковым, творить такое, он попросту сумасшедший! Стоило ему засмеяться, как Шан Сижуй понял, что получил прощение, и теперь воспользовался случаем подурачиться, замотал головой, точно пес, которому попался большой кусок свинины. Чэн Фэнтай заголосил от боли:

– Шан-лаобань! Я ошибся! Поступил опрометчиво! Нет… император, разомкните свои золотые уста, скажите что-нибудь!

Шан Сижуй сплюнул и бросил Чэн Фэнтаю:

– А извинился бы пораньше, разве дошло бы до этого? У меня от твоего свиного уха теперь челюсть ломит! Придется тебе искупить вину передо мной!

У Чэн Фэнтая занемела половина лица, все горело, уха он не чувствовал. После столь жестоких истязательств он еще и виноватым остался и теперь обязан искупить вину – кому на это пожаловаться? Смирившись со своей судьбой, он проговорил:

– Ладно-ладно, пойдем съедим что-нибудь, что умилостивит Шан-лаобаня!

Шан Сижуй смеялся во весь голос, катаясь по полу.

В ту пору по меньшей мере четыре или пять театральных трупп Бэйпина под различными благовидными предлогами приостановили выступления, заняв выжидательную позицию. Шан Сижуй перестал выступать, раздавленный горем, но, как только его сердечная боль поутихла, он готов был снова взяться за дело с мечом наперевес. Прочие же актеры поддались влиянию общества, которое считало, что «когда гибнет страна, все развлечения следует прекратить». Все понимали, что долго их вынужденная передышка не продлится, но никто не желал нарушать ее первым из страха потерять лицо. Собравшиеся вокруг Шан Сижуя советчики и наставники тоже считали, что момент неподходящий, требуется подождать еще. Впрочем, желающих первыми прервать молчание пока не находилось.

Шан Сижуй тоже ничего не предпринимал, но нашлись и те, кто не желал ждать. Как-то за полночь Чэн Фэнтай уже запаздывал домой, машина его не успела еще доехать до переулка Тунлуосян, как откуда ни возьмись выпрыгнул человек и бросился под колеса. Лао Гэ дал по тормозам, но не успел остановиться, от ужаса по лбу его заструился холодный пот.

Чэн Фэнтай переменился в лице и, нагнувшись к Лао Гэ, спросил: