Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 33)

– Что сегодня за день, а? Господин решил вернуться домой пешком, плюнув на снег. Вторая госпожа легла спать пораньше. Четвёртая барышня после полудня набросилась на йогурт, вот и мучилась животом, ворочалась всю ночь, уснула только после лекарства.

Повернув голову, Чэн Фэнтай слегка нахмурился и пристально посмотрел ей в лицо. Под его взглядом у мамки Линь заколотилось сердце, охваченная сомнениями, она недоумённо снова позвала, но Чэн Фэнтай не сводил с неё взгляда, и выражение его лица было таким, словно ему привиделся кошмар. Мамка Линь схватила его за руку, потрясла – он не отзывался, и в испуге она закричала:

– Второй господин! Второй господин, что с вами? Инхуа! Инхуа, зови скорее вторую госпожу!

Вторая госпожа привыкла к тому, что супруг частенько не возвращался домой до рассвета, особенно в такие вечера, как сегодня, когда его приглашали на обед в Торговую палату. После банкета трудно уклониться от развлечений, и она давно уже уснула с младшим сынишкой в обнимку. Посреди ночи служанки и мамки, столпившись, суетились вокруг потерянного Чэн Фэнтая. Едва не сломав двери, они втащили его в спальню второй госпожи, чем ужасно её напугали. Вместе со служанками она помогла мужу переодеться, растёрла ему руки и ноги и напоила горячим молоком. Чэн Фэнтай, оставаясь безмолвным, позволял им делать то, что вздумается: дают ему молока, он пьёт, снимают с него одежду, он не возражает, однако от него невозможно было добиться и слова, будто душа его покинула тело.

Вторая госпожа и мамка Линь в страхе взглянули друг на друга, и мамка Линь шёпотом проговорила:

– Близится Дунчжи[97], как бы по дороге к нему не прицепилась какая-то нечисть.

Вторая госпожа взволнованно проговорила:

– Вам уже немало лет, повидали вы многое, скорее же займитесь им!

Мамка Линь кивнула:

– Это легко, – с этими словами она взяла с туалетного столика баночку с кармином, нанесла немного краски на кончик пальца и принялась бормотать какой-то заговор, собираясь сделать росчерк на лбу Чэн Фэнтая.

В этот миг Чэн Фэнтай очнулся и, схватив её за запястье, отвёл руку от себя:

– Что это ты делаешь?

Вторая госпожа и мамка Линь вздохнули с облегчением и, похлопав себя по коленям, со смехом сказали:

– Можно считать, обошлось! Второй господин, только что вами завладели злые духи.

Чэн Фэнтай в нетерпении нахмурил брови и отмахнулся от них:

– Что за вздор вы городите. Уходите все спать.

Взглянув на кан, он заметил, что младший сынишка проснулся, разбуженный шумом, который подняли женщины, однако не заплакал и не закапризничал, а, распахнув большие глаза, тихо глядел на него из-под ватного одеяла.

Терпение Чен Фэнтая окончательно лопнуло, и он кивнул подбородком на грудничка:

– Унесите его.

Вторая госпожа поспешила добавить:

– Унесите, унесите.

Прислуга унесла третьего молодого господина из комнаты. Чэн Фэнтай забрался под ватное одеяло и тоскливо, протяжно вздохнул.

Вторая госпожа не видела Чэн Фэнтая в таком плачевном состоянии с тех пор, как ему было шестнадцать, когда его семья разорилась, и она, невольно испугавшись, наклонилась к его уху и тихонько спросила:

– О чём с тобой говорили люди из Торговой палаты? Снова чинят тебе препятствия?

Чэн Фэнтай покачал головой.

– Тогда что с тобой?

Чэн Фэнтай закрыл глаза:

– Ничего. Просто тоска напала.

Обычно вторая госпожа притворялась, что дела Чэн Фэнтая её не заботили, однако она любила его с той же нежностью, что и своих детей. При этих словах душа её так заболела, что она не знала, что и делать. Кончиками пальцев она провела по лицу Чэн Фэнтая, с ласковым выражением на лице спросив его:

– Отчего же тебе тоскливо?

Чэн Фэнтай ответил:

– Ян-гуйфэй приговорили к повешению. Тан Мин-хуан умер от тоски по ней.

Брови второй госпожи взметнулись, и она царапнула Чэн Фэнтая ногтем по подбородку:

– Ты что же, обезумел?

Чэн Фэнтай подтвердил:

– Обезумел.

Вторая госпожа погасила свет и легла спать, у неё не осталось сил снова учить его уму-разуму. Если уж Чэн Фэнтай начал сходить с ума, лучше всего не обращать на него внимания.

«Дворец вечной жизни» Шан Сижуя настолько вскружил Чэн Фэнтаю голову, что ещё долгое время он не мог прийти в себя. В молчании он бродил по дому, не находя себе места. Он больше не искал общества публичных женщин и друзей, не появлялся на вечерах, чтобы за игрой в мацзян поговорить о делах, что ни возьми – ничего его не привлекало. Сидя дома, он курил сигарету за сигаретой, подсчитывал деньги и, тяжело вздыхая, тупо глядел перед собой. Или же сидел, обнимая третью сестру Чача-эр, – и так целые дни напролёт. Чача-эр обвивала его шею руками и читала книгу, а он просто сидел в оцепенении, и в комнате раздавался только едва уловимый шелест перелистываемых страниц. Когда вторая госпожа застала эту сцену, то принялась упрекать его:

– Третья барышня уже такая взрослая девушка, как ты можешь постоянно обниматься с ней. Пусть вы и родные брат с сестрой, но существуют же различия между мужчиной и женщиной! Если люди увидят вас, что они скажут?!

Чэн Фэнтай обнимался с Чача-эр уже больше семи лет, и ему совершенно не казалось это неподобающим. Особенно когда что-то тяготило его душу – тогда без объятий Чача-эр точно не обойтись. Когда их семью настигло горе, Чача-эр была такой малюткой, что казалась крошечной куколкой, выучившейся ходить, и Чэн Фэнтай обнимал сестру дни напролёт, переживая трудности. За эти семь лет Чача-эр уже привыкла к объятиям Чэн Фэнтая, и у него на груди она могла и есть, и читать, и складывать оригами, и дремать, не отрываясь от дел.

Казалось, Чэн Фэнтай прислушался к сегодняшним наставлениям второй госпожи, похлопав Чача-эр по попе, он сказал ей:

– Уже взрослая девушка, да?

Чача-эр угукнула.

Чэн Фэнтай проговорил:

– Тогда второй брат не может тебя больше обнимать. Спускайся.

Чача-эр покрутилась, но с места не двинулась. Чэн Фэнтай обрадовался, что она не слезла с его колен, беспомощно вскинув брови, он взглянул на вторую госпожу и продолжил обнимать Чача-эр.

Вторая госпожа смерила их взглядом, не зная, что и сказать. Однако она подумала, что Чэн Фэнтай последние дни сам не свой, как будто помешался – хочется ему обнимать сестру, пусть обнимает, пообнимаются день-два, уж всяко лучше, чем если он примется чудить. Чуть позже она вызвала к себе водителя Лао Гэ, который всегда следовал за Чэн Фэнтаем, чтобы допросить его со всей тщательностью. Нрав Чэн Фэнтая отличался от привычек других состоятельных господ, при нём не было личного слуги, и лучше всех о его делах знал Лао Гэ. У Лао Гэ от страха затряслись поджилки, и он как на духу рассказал ей о малом особняке, но лишь половину правды: выдал второго господина Фаня и прикрыл танцовщицу. На самом деле он и сам не знал истинной причины помешательства Чэн Фэнтая, а потому о театре «Цинфэн» и Шан Сижуе упомянул лишь мельком. Выслушав его, вторая госпожа вызвала к себе младшего брата и принялась укорять его:

– Скажи-ка мне, чем ты оскорбил своего зятя? Взгляни на него сейчас, не ест, не пьёт, совсем поник из-за тебя.

Фань Лянь по-прежнему злился на Чэн Фэнтая за то, что тот отобрал у него танцовщицу в малом особняке, и теперь он слов не находил для оправданий, на душе у него стало так плохо, что и не передать, повесив голову, он молча сносил выговор от сестры, грудь сдавило, и со вздохом он проговорил:

– Ох, тогда я отправлюсь повидать его… Принесу свои извинения нашему почтенному господину!

На сей раз Чэн Фэнтай не обнимался с Чача-эр, потому что пришло время её урока на фортепиано. Он возился с граммофоном, который привёз с собой из Шанхая. Граммофон долгое время стоял без дела, и то ли из-за сырости, которая царила в доме китайской постройки, то ли из-за сломанной детали, не издавал ни звука. Когда Фань Лянь вошёл в комнату, Чэн Фэнтай махнул ему рукой:

– Ты пришёл как раз кстати, ты ведь учился на технологическом факультете, помоги-ка мне, взгляни, почему он не играет.

Фань Лянь хотел сказать, что из-за зятя его полдня наставляла старшая сестрица, а он как будто и ни при чём. Охваченный раздражением, он всё же подошел, взглянул и сердито воскликнул:

– Старший брат! Да ты ведь не вставил вилку в розетку! Было бы странно, начни он играть.

Когда граммофон подключили к электричеству, из него с шипением полилась песня. Мягкий женский голос очаровывал, это оказалась популярная года два назад в Шанхае незамысловатая песенка. Едва заслышав нежный обволакивающий выговор, свойственный девушкам с юга и придающий им особенную хрупкость, Фань Лянь почувствовал, что размяк до костей, сидя на стуле. Он сжимал в руке чашку с чаем и наслаждался переливами мелодии, но тут Чэн Фэнтай со скрипом сменил пластинку. Пластинки эти давно не распечатывали, и обложки у них пожелтели. Не успели они услышать две-три строчки, как Чэн Фэнтай взял другую, потом перебрал ещё три или четыре. Вбежала молоденькая служанка и сказала:

– Второй господин, третья барышня говорит, ваша музыка ей мешает, отвлекает от игры на пианино…

Чэн Фэнтай помахал рукой:

– Понял.

Служанка ушла, и он бросил стопку пластинок на лежанку, затем сам туда же забрался, откинулся на подоконник и закурил:

– Отвратительно, ни одной приличной.

Фань Лянь уселся рядом, поднял пластинки и взглянул на них – одна лучшей другой, записи популярных певиц, и сказал: