Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 35)

– Мне тоже очень нравится этот отрывок… Верно, эту строчку из либретто приметил только второй господин.

Хотя в душе Шан Сижуй и чувствовал себя осиротевшим, сердце его сковало холодное равнодушие, и он был словно духом, игравшим на сцене вот уже тысячи лет, на самом деле по своей натуре он оставался поверхностным юношей, жаждущим всеобщего восхищения и страстного восхваления. Чэн Фэнтай дал исполненную чувств оценку всему – от самого представления до актёров, игравших в нём, каждое его слово попадало в сердце, и от радости у Шан Сижуя даже закружилась голова.

С улыбкой он отпил кофе – и от горечи у него онемел язык, он бросил в чашку два кубика сахара, дождался, пока тот растворится, но попробовать снова так и не решался. Он всем сердцем и всеми помыслами внимал речам Чэн Фэнтая. Тот производил впечатление беспечного человека, но, когда его захлёстывали чувства, наружность его менялась, он говорил, как писал, превращаясь в романтика, волнующего сердца других. Он курил и хмурил брови, и его глубокий взгляд полнился неизбывной тоской, как будто он стал трубадуром из театральной пьесы – молчаливым и загадочным.

Шан Сижуй никогда и не подумал бы, что Чэн Фэнтаю, этому современному молодому господину, полюбится его игра, да ещё настолько сильно. Это уже выходило за рамки просто удивления, а казалось настоящим чудом.

Чэн Фэнтай сказал:

– Раньше я всегда думал, что, даже если актёр играет очень хорошо, человек и герой пьесы не сливаются воедино. Почему же, когда я встретил тебя, мне стало казаться, что ты и есть твой герой?

Шан Сижуй ответил:

– Потому что я играю душой.

Чэн Фэнтай затянулся сигаретой, смакуя его слова, как изысканное вино, и размышляя о том, как личность Шан Сижуя и создаваемые им образы в его голове накладываются друг на друга, сплетаясь и составляя одно целое. Шан Сижуй говорил: «Ради шицзе я готов был умереть!» А затем в пьесе Ян-гуйфэй повесилась на склоне Мавэйпо. В Ян-гуйфэй души не чаяли, она купалась в роскоши и великолепии, но в конце концов тот, кого она любила всей душой, не смог её спасти и оставил, пожелав, чтобы она в одиночку нашла свою погибель. Шан Сижуй был необычайно одарён, сверкал ярче всех в «грушевом саду», и он так же удостоился тысячи благословений. Но любимый человек бросил его, бросил посреди клокочущего потока мирской суеты, оставив его совсем одного, одинокого как перст. Если взглянуть на произошедшее так, то Шан Сижуй и Ян-гуйфэй и правда очень похожи.

Время перевалило за полночь, за окном зависла снежная пелена, в кафе остались лишь они двое да парочка влюблённых иностранцев, те склонились совсем близко, шепча на ушко друг другу милые глупости. Слуга украдкой зевнул, глаза его слипались от усталости. Шан Сижуй замолк вслед за Чэн Фэнтаем, только что их обоих охватило излишнее воодушевление, и за один час они выговорили всё, что накопилось за всю жизнь. Теперь им стоило перевести дух и переварить услышанное. Но то, над чем они думали, не имело ничего общего с театром. Чэн Фэнтай втайне уже принял решение, а Шан Сижуй, казалось, предчувствовал это. Один пребывал в полной готовности, другой ждал с нетерпением. В тишине, что стояла между ними, скрывалось некое волнение, под воздействием которого спокойно текущие минуты становились пустым звуком в начале граммофонной пластинки – ещё чуть-чуть, и та взорвётся оглушающей мелодией.

Наконец Чэн Фэнтай очень серьёзно позвал его:

– Шан Сижуй!

Он откликнулся:

– Да, второй господин.

Чэн Фэнтай помедлил, затушил сигарету, локтем оперся на стол и глубоким голосом проговорил:

– Если только ты этого захочешь, я буду подле тебя.

Шан Сижуй, засомневавшись в том, что он верно понял слова Чэн Фэнтая, надолго оцепенел, а затем, запинаясь, прошептал:

– Второй господин, этим ведь… вы намереваетесь стать театром для меня?

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– Верно. Ты сможешь встать посреди моей ладони и сыграть своё представление! – договорив, он увидел, что глаза Шан Сижуя засверкали от выступивших на них слёз, слова Чэн Фэнтая проникли прямо в его душу.

– Теперь я на самом деле боюсь, что и за всю жизнь мне не выпрыгнуть из ладони второго господина[100].

Шан Сижуй опустил голову, и из глаз его выкатились две слезинки. Чэн Фэнтай подошёл к нему, потянул со стула и заключил в свои объятия, похлопывая по спине.

Когда Шан Сижуй наплакался вволю, Чэн Фэнтай отвёз его домой и, добравшись до места, прошептал что-то Шан Сижую на ухо. Тот кивнул и нехотя, словно не в силах был расстаться, вышел из машины. Чэн Фэнтай дождался, пока он войдёт в ворота дома, и только тогда приказал Лао Гэ двигаться.

Распахнув ворота, Сяо Лай увидела отъезжающий автомобиль и невольно нахмурилась. Затем перевела взгляд на Шан Сижуя и, подметив его влажные глаза, красный нос, брови и уголки рта, в которых затаилась неясная пьяная усмешка, вовсе остолбенела: вот уже четыре года она не видела на лице Шан Сижуя столь живое выражение. Случившееся в Пинъяне глубоко его потрясло, и прежний бойкий и ловкий юноша превратился в человека, которого утомляло всё и вся, говорить он стал немного, им завладело невиданное прежде безразличие. Иногда на его лице появлялась улыбка, но подлинного веселья в душе не рождалось, радость или гнев – всё показывалось лишь на поверхности, не трогая его сердце. Как будто после Пинъяна бо́льшая часть души Шан Сижуя уже умерла. Но сегодня его лицо вдруг озарила светлая улыбка, идущая от самого сердца, и Сяо Лай это напугало ещё больше.

Шан Сижуй, не замечая Сяо Лай, прошёл мимо неё внутрь дома, развязывая шарф; но, стоило ему вспомнить, что этот шарф только что повязал ему сам второй господин, как руки его застыли, а улыбка на лице стала ещё шире. Перехватив шарф наподобие струящегося рукава, он взмахнул им, набрал полную грудь воздуха и, встав во дворе, устремил прямиком в небо громкий крик: «Ах! Прекрасная жена! Дождись нас, мы с тобой пройдёмся по садам!»[101]

Шан Сижуй обладал драгоценным голосом, отлитым из золота и приправленным чеканным серебром, и, хотя он пел в амплуа дань, мощи в его лёгких было не меньше, чем у актёров шэн. Одним криком он прорвал тридцать три неба и сотряс небесную печь, в которой Верховный достопочтенный владыка Лао[102] изготовлял свою пилюлю бессмертия. На дворе стояла глубокая ночь, и от его крика на востоке с плачем проснулись дети, а на западе залаяли щенки, проснулись все соседи на два ли[103] в округе, а с навесов посыпался снег, лежавший до этого плотным покровом. Какие-то поклонники оперы, заслышав этот крик, во сне повскакивали с кроватей и через несколько дворов стали превозносить его:

– Шан-лаобань! Как поёт-то, за милую душу!

Шан Сижуй воздел руки к небу, благодаря слушателей.

Сяо Лай, глядя на него, решила, что он снова тронулся рассудком.

Глава 18

Второй господин Чэн со всей серьёзностью подошёл к восхвалению актёра и, разумеется, делал это образцово. Когда Шан Сижуй давал представления, он заказывал пять-шесть больших корзин с цветами и посылал ко входу в театр «Цинфэн», чтобы их расставили по обеим сторонам от ворот. Подписаны корзины были всего двумя иероглифами: «Второй господин». После представления Шан Сижуй и Чэн Фэнтай в суровую зимнюю пору прогуливались вокруг озера Хоухай[104] и долго разговаривали. Чэн Фэнтай всегда любил болтать всякий вздор, а Шан Сижуй был ещё большим пустословом, стоило им только найти общую тему, и разговор шёл как по маслу, трёх-четырёх часов им не хватало, чтобы наговориться. Лао Гэ ехал за ними на машине, сопровождая на всем пути.

Вдруг Шан Сижуй остановился, опустил голову и дважды чихнул. Чэн Фэнтай поправил его шарф и с улыбкой сказал:

– Как только вернёмся обратно, я подберу тебе норковую шубу, она такая пушистая, Шан-лаобань в ней будет выглядеть очень забавно.

Шан Сижуй захлюпал носом и улыбнулся в ответ:

– Тогда я буду точь-в-точь как нувориш.

Чэн Фэнтай ответил:

– Это я в шубе словно нувориш, а Шан-лаобань будет как хитренький кролик. – Стоило ему произнести эти слова, как он тут же раскаялся. Шан Сижуй исполнял женские роли, был чувствителен к своему положению, а он, как назло, сравнил его с кроликом![105] Хотя во время разговора ему это и в голову не пришло. Он внимательно глянул в лицо Шан Сижуя, но тот, видимо, не усмотрел в его словах особого смысла, лишь наивно усмехнулся, сморщив носик, словно какой-то простачок.

Шан Сижуй похлопал Чэн Фэнтая по спине и с улыбкой проговорил:

– Второй господин, пора нам идти по домам, но я ещё столько всего вам не сказал.

Чэн Фэнтай взглянул на часы, время уже было позднее, но расставаться он не желал:

– Шан-лаобань, а что, если сегодня вы приютите меня у себя?

Глаза Шан Сижуя вспыхнули:

– Второй господин, я ждал этих слов от вас так долго. Мне всегда казалось, что вы человек весёлый и смешливый, приветливы с каждым, но на деле сблизиться с вами не так-то просто, вот я и не осмеливался пригласить вас к себе домой.

Точка зрения Шан Сижуя была вполне обоснованна. Чэн Фэнтай, кого только не увидит, тут же обходится с ним со всей горячностью, однако эта сердечность была всего лишь манерой общения, а не проявлением глубины его чувств.

Лао Гэ подъехал к северной стороне переулка Логусян, чтобы, как обычно, сперва высадить у дома Шан Сижуя, но откуда ему было знать, что его второй господин вдруг прикажет: