Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 18)

Однако сейчас Шан Сижуй долго пытался вспомнить обстоятельства того выступления и наконец сказал:

– Я и не знаю, плакал император или нет, когда я выступаю на сцене, никогда не смотрю на зрителей.

Для Шан Сижуя, когда он на сцене, и император Сюаньтун всего лишь один из зрителей. Чэн Фэнтай изумился про себя: ну и замашки у этого актёришки, что он вообще о себе думает!

– Сейчас вы ещё даёте «Принцессу Хуа»?

Шан Сижуй ответил с улыбкой:

– После ухода Цзюлана эту пьесу перестали исполнять.

– Это отчего же?

– Другим актёрам не под силу сыграть мужа принцессы с тем же чувством, как это делал Нин Цзюлан.

Министр Цзинь надолго призадумался, прежде чем решился спросить:

– Вы с Цзюланом поддерживаете связь?

Фань Лянь принялся усердно подмигивать Чэн Фэнтаю, давая знак, чтобы тот прислушался к разговору о личных делах, но нужды в его напоминании не было, Чэн Фэнтай и так сидел весь обратившись в слух.

– Благодаря вашим молитвам с Цзюланом всё хорошо. Только голоса напрочь лишился, сейчас и детские пьесы ему не спеть, каждый день он играет в домино пайцзю[67] с князем Ци.

Министр Цзинь с удовлетворённой улыбкой произнёс:

– Это очень хорошо. Он пел всю свою жизнь, должен и отдохнуть немного. – Только он это сказал, как сопровождающий из его свиты подошёл к нему со словами, что министра просят подойти к телефону и принять важный звонок из Нанкина. Министр Цзинь с извинениями, что ему приходится их покинуть, похромал прочь. Только он ушёл, как на лице Шан Сижуя тут же возникла живая улыбка, а Чэн Фэнтай схватил его за руку и усадил на стул министра Цзиня, Шан Сижуй, вскрикнув от неожиданности, засмеялся, а Фань Лянь по правую руку от него уже приготовил ему чарку вина.

Фань Лянь, с трудом переводя дыхание от возмущения, тихо рассмеялся:

– Братец Жуй, хорошо же у тебя язык подвешен! А я-то считал тебя порядочным человеком! Посмотри-ка, что ты тут наговорил! Из-за тебя хромой старик осыпал нас упрёками!

С этими словами он поднёс чарку к губам Шан Сижуя, вынуждая того запрокинуть голову и осушить её. Шан Сижуй, не подумав, кое-как выпил чарку, полную несправедливых обвинений, и сделал это так быстро, что закашлялся. Чэн Фэнтай двумя пальцами взял с фруктовой тарелки медовую розу и поднёс её ко рту Шан Сижуя, тот откусил кусочек, и, стоило медовой розе оказаться у него во рту, как кашель мало-помалу прекратился.

– Шан-лаобань, вкусно?

– Угу, вкусно.

– А хотите ещё?

Шан Сижуй, который любил сладкое совсем как дитя, кивнул, глядя прямо на него:

– Хочу!

По правде говоря, тарелка с фруктами стояла совсем рядом на чайном столике, протяни руку – и вот они, сладости, разрешения Чэн Фэнтая вовсе не требовалось. Однако Шан Сижуй был ужасно застенчивым на публике, он боялся лишний раз шевельнуться, вот и попался на крючок.

Чэн Фэнтай сказал:

– Расскажешь нам кое-что о министре Цзине, и вся эта тарелка будет твоей, сможешь насладиться ею сполна.

– Рассказать о чём?

– Сам погляди, министр Цзинь только и говорит, что о Нин Цзюлане. Расскажи-ка нам, что произошло между ними в прошлом?

Услышав это, Шан Сижуй немного помолчал, а потом ответил:

– Я не знаю.

– Как это, ты – и не знаешь? Разве вы с Нин Цзюланом не близкие друзья?

– Об этом деле я ничего не знаю.

Про себя же Шан Сижуй подумал, что министр Цзинь, будучи чиновником при прошлой династии, знал много тайн императорского двора, и эта тема для Нин Цзюлана запретна, даже знай я что-то, ни за что бы вам двоим не рассказал!

– Министр Цзинь скоро вернётся, мне пора на сцену!

Чэн Фэнтай всё держал Шан Сижуя за рукав, не отпуская, тут министр Цзинь и впрямь заковылял, возвращаясь. Шан Сижуй заволновался, вдруг поднялся, но оттого, что этот театральный костюм был сшит не так добротно, как его собственные наряды, кайма на рукаве не выдержала, и часть костюма осталась в руках Чэн Фэнтая.

– Второй господин! Посмотрите, что вы натворили! Это ведь чужой костюм!

Чэн Фэнтай не успел ничего сказать, как актёр выхватил из его рук оторванную часть рукава и, ужасно раздосадованный, убежал. Фань Лянь хлопнул по подлокотнику и расхохотался.

От его зубоскальства Чэн Фэнтаю стало тоскливо на душе.

Прихрамывающий министр Цзинь наконец подошёл к ним, сел на своё место и, видимо, очень устав, вздохнул:

– Чему это барчук Лянь снова так радуется? Считай, ты сегодня самый весёлый среди всех.

Фань Лянь тут же убрал с лица улыбку и, откашлявшись, с чинным видом продолжил смотреть представление.

Глава 10

В один миг наступил новый год, в уличных лавочках забурлила торговля, а театральные труппы снова начали давать представления. К концу года из крепости семьи Фань прислали бухгалтерскую опись, по правилам хозяин лично должен проверить все расчёты, подытожить общую сумму и переписать всё набело, и Фань Ляню, знатному любителю развлечений, пришлось отложить их в сторону, тянуть с описью дальше было уже решительно невозможно, и сейчас каждый день он проводил в обнимку с расчётами, так что был ужасно занят. Чэн Фэнтай в одиночку, как и прежде, проводил дни, веселясь до упаду и бездельничая, причём с полным осознанием своей правоты, никто даже и подумать не мог о том, чтобы побеспокоить его. Однако, поскольку Фань Лянь занимался делами, некому было сопровождать Чэн Фэнтая в его бесчинствах, а развлекаться одному не так интересно, и он целыми днями бессмысленно бродил по городу и как-то увидел пьесу в доме одного приятеля. Хотя он по-прежнему не разбирался в опере, но эта постановка заставила его вспомнить о Шан Сижуе. Голос у молодого актёра, выступавшего на сцене, был не такой чистый, как у Шан Сижуя, а грим – не такой приятный глазу. Он вспомнил, что после того, как оторвал рукав от костюма Шан Сижуя, они не виделись уже несколько недель. Неужели этот маленький актёришка обиделся на него? Тут Чэн Фэнтай решил пригласить Шан Сижуя поразвлечься, а заодно и извиниться, этот актёр – человек простодушный и наивный, рассмешить его можно всего одной шуткой, он и на самом деле очаровательный.

Сейчас Шан Сижуй по большей части выступал в большом театре оперы «Цинфэн» – всё потому, что ему нравилось привносить изменения в постановки, а этот театр был сравнительно современным, готовым принять его нововведения. Даже если изменения придутся публике не по вкусу, здесь неоткуда возникнуть летательному оружию в виде чайников с кипятком, к тому же сцена находилась далеко от зала и высоко – добросить до неё что-то крупное и тяжёлое затруднительно, и Шан Сижуй находился в относительной безопасности.

Театр пекинской оперы «Цинфэн» был построен в стиле европейской часовой башни, к гримёркам за сценой вёл узкий тёмный переулок. Когда-то давно у Чэн Фэнтая была интрижка с одной популярной актрисой сценической оперы, и он успел хорошо изучить, как тут всё устроено. К тому же они с Шан Сижуем были уже хорошо знакомы, и, чтобы навестить его, не требовалось прибегать к показной вежливости. Чэн Фэнтай попросил водителя Лао Гэ остановить машину у главного входа, а сам, двигаясь на ощупь, прошёл через тёмный переулок прямо к гримерке Шан Сижуя. Не успел он постучаться в дверь, как изнутри донёсся громкий женский крик:

– Это кто ещё стал шлюхой? Не делай вид, будто ты тут ни при чём! Переспи хоть со всеми зрителями, роли тебе не видать! Как такая распутная девица может сыграть Цуй Инъин?[68] Тьфу на тебя!

Ответом ей стал другой разгневанный женский голос:

– Не будь Цуй Инъин сама распутной девицей, она не связалась бы с Чжан Шэном! Сама сосала кому ни попадя, а теперь смеешь ещё этим же ртом петь за Цуй Инъин?

– Мать твою, брехливая ты сука! Сама, что ль, видела, как я сосала?

– А ты думаешь продолжить? Кто ж тебя, такую образину, удостоит хоть палкой?

Крик за криком они бранились, и чем дальше, тем тяжелее становилось слушать их ругань, которая всё больше напоминала перебранку сестриц из публичного дома. К их брани добавлялись уговоры тех, кто пытался разнять девиц, доносился треск разорванной одежды, звон бьющейся посуды и стук опрокинутой мебели. Рыдания и возгласы – словом, из гримёрки раздавались различные звуки, не было слышно только голоса хозяина труппы Шан Сижуя. Чэн Фэнтай подумал, что пришёл совсем некстати, Шан Сижуя он здесь не встретит, к тому же в уши ему словно дубинок натолкали, и от услышанного в штанах у него затвердело. Только он собрался уходить, как кто-то, всхлипнув, крикнул:

– Шан-лаобань, скажите вы хоть слово!

Шан Сижуй проговорил безвольным голосом:

– Я говорил ведь уже, просил их не ссориться, но они совершенно меня не слушают!

– Но ведь вы хозяин труппы!

– И какой от этого толк? – спокойно проговорил Шан Сижуй. – Сестрицы сами разберутся с этим делом, а я потом вернусь и послушаю, что они решили. Сяо Лай! Сяо Лай! Ты запомни, кто что сломал, а потом удержи из их месячного жалованья! – Он произнёс эти слова, брань хоть так и не стихла, но звуки разгрома прекратились.

– Вечно они бранятся, ну что с ними поделать! Да ещё такими словами, от которых уши вянут! Никто из них совсем не похож на Цуй Инъин. – Спорщицы не обратили ни малейшего внимания на его слова, от которых им было ни тепло, ни холодно, и Шан Сижуй, бормоча что-то себе под нос, толкнул дверь и по неосторожности налетел на Чэн Фэнтая. Он остолбенел, подумав, какой же стыд, что их внутренние дрязги застал чужой человек.