Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 16)

Повернувшись к нему, министр Цзинь изумлённо спросил:

– Ого! Братец Лянь, чему ты так обрадовался?

Чэн Фэнтай никак не мог сказать, что Фань Лянь потешается над тем, как я тебя одурачил, но тут как раз кстати на сцене появился Шан Сижуй, и он поспешил объяснить:

– Второй господин Фань – страстный поклонник Шан-лаобаня, каждый раз, стоит ему завидеть игру Шан-лаобаня, он счастлив так, словно пчёлы наложили ему мёда прямо в рот.

Министр Цзинь, которому растолковали, в чём дело, с улыбкой закивал.

Сейчас все говорили, что Шан Сижуй и Нин Цзюлан затмевают прочих актёров оперы, сами же стоят плечом к плечу, и смысл этих восхвалений заключался в том, что Шан Сижуй продолжает традиции прошлого, открывая пути для будущего. Министр Цзинь не слишком-то в это верил, он предполагал, что, после того как Нин Цзюлан ушёл со сцены, Шан Сижуй, подобно обезьяне, нарёк себя царём, пока тигр ушёл из гор, да ещё осмелился выдавать рыбий глаз за жемчужину, и вовсе он не так хорош, как передаёт молва. Сегодня он задумал испытать Шан Сижуя, приказав ему исполнить привычную роль в «Заставе Фаньцзянгуань»[55]. А оттого что Нин Цзюлан в совершенстве владел как амплуа дань, так и амплуа шэн, да ещё был недостижим в военных и прочих искусствах, иными словами, был на все руки мастером, министр Цзинь, не веря в то, что Шан Сижуй обладает подобными талантами, приказал ему вдобавок исполнить роль лаошэна[56] из «Манёвра пустого города». Программу выступления передали Шан Сижую, однако тот на удивление возражать не стал, очевидно, что он и впрямь может играть лаошэнов.

Появление на сцене Шан Сижуя, застывшего в картинной позе, пышущего энергией, немедленно вызвало овации всего зала. Чэн Фэнтай же, в конце концов, был шанхайцем, пекинскую оперу он не понимал и от всеобщего воодушевления был очень далёк. Вот если бы на сцене пела изящная принцесса или молодая кокетка, он, быть может, и послушал бы. В «Заставе Фаньцзянгуань» не насчитаешь и нескольких строк, в глазах сразу же рябит от акробатических трюков с шестом, и Чэн Фэнтай на сцену и вовсе не смотрел. Однако все эти богатые господа, обычно донельзя высокомерные и заносчивые, поднялись со своих мест и рукоплескали Шан Сижую, награждая его почтительными возгласами, а министр Цзинь с лёгкой улыбкой кивнул, приняв весьма благосклонный вид, – не иначе как представление оказалось славным.

Когда Шан Сижуй закончил петь арию Сюэ Цзиньлянь, министр Цзинь, придя в полный восторг и не в силах отпустить его просто так, позвал его со сцены к себе, отношение его к Шан Сижую совершенно переменилось, и он собственноручно подал ему чарку вина со словами:

– Я знаю, что вы, люди сцены, воздерживаетесь от спиртного, но это не повредит вашему голосу, оно выдержано на основе виноградного сока.

Шан Сижуй поблагодарил его и медленно осушил чарку. Когда он отставил чарку в сторону, его лукавый взгляд скользнул по Чэн Фэнтаю и Фань Ляню. Чэн Фэнтай бросил стремительный взор на министра Цзиня и обратил к Шан Сижую лицо со страдальческим выражением, как бы говоря: «Ты только посмотри, я здесь вынужден вести официальные беседы с отвратительными господами, хоть подыхай от скуки!»

Министр Цзинь с улыбкой сказал:

– Ловкость и техника Шан-лаобаня по-настоящему прекрасны, видно, что вы усердно работали.

Шан Сижуй ответил:

– Мой первый учитель обучал меня играть шэнов, а затем уже я сменил амплуа.

– Тогда получается, что я ошибся с расчётами, следующий отрывок из «Манёвра пустого города»[57] нисколько не затруднит Шан-лаобаня.

Шан Сижуй ничего на это не ответил, лишь скромно улыбнулся и немного погодя удалился за кулисы, чтобы переодеться. Хотя он и услышал хвалебные слова, на лице его не было и следа того, что он доволен. Шан Сижуй осознавал, что хоть трюки сегодня и были исполнены неплохо, пение его никуда не годилось – и винил он во всём рваное звучание хуциня, который и не думал следовать за его голосом. Нанося краску на лицо, он спросил:

– Кто сегодня играет на хуцине?

Ему со смехом ответили:

– Шан-лаобань тоже заметил? Это старший последователь Хэ-шаоцина[58], «виртуоз игры на струнных», заносчивый ужасно! – с этими словами Шан Сижую указали на столик, где стояли чайник с вином и чарки, и недовольно продолжили: – Перед выходом на сцену он успел хлебнуть две рюмки да послоняться с сяодань[59]. Как выпьет вина, так сразу на него снисходит поэтическое вдохновение. Вот и начинает водить по струнам сверх меры, все мы лишь призваны оттенить его необыкновенные умения! Вот уж правда, у собаки в животе и четыре ляна масла не поместится… Просто удержу не знает!..

Шан Сижуй кивнул: так, значит, это был подмастерье его уважаемого наставника, и дальше жаловаться не имело смысла. Надев накладную бороду, он приготовился к выходу на сцену.

Глава 9

Когда Шан Сижуй вышел на сцену в образе Чжугэ Ляна[60], Чэн Фэнтай его поначалу и не признал, лишь спустя какое-то время его осенило. Хотя Чэн Фэнтай и не разбирался в искусстве пения, он наконец понял, в чём сильные стороны Шан Сижуя. Тот был точно как кинозвезда первой величины: когда пели другие, они в лучшем случае становились похожи на своих героев, он же являлся тем, кого исполнял. Когда, переодевшись, он появился на сцене в новом образе, ему достаточно было сделать один шаг, один взмах веером – и перед зрителями предстал воскресший Кун-мин[61], до того запертый на театральных подмостках спящий дракон[62].

Однако сегодня спящему дракону было суждено погибнуть, поскольку дядюшка, игравший на хуцине, совершенно отказывался следовать за голосом певца. Он доверился своему чутью и отпустил поводья, позволяя струнам звучать вольно и свободно – мелодия хуциня то взмывала ввысь на девяносто тысяч чи, то так же стремительно обрушивалась вниз на три тысячи, и гнев Шан Сижуя выплёскивался вместе со строками, что он пел. Министр Цзинь и несколько разбирающихся в театре гостей один за другим нахмурились. Будь это выступление на семейном торжестве командующего Цао, исполнителя на хуцине давно уже выволокли бы за кулисы и расстреляли. Чтобы скрыть фиаско, Шан Сижуй кое-как приноровился к игре мастера, но, когда дошли до знаменитого адажио «Я просто человек, что по холму Уснувшего дракона проходил», музыкант решил продемонстрировать свои умения во всей красе, вытягивая из инструмента невыразимо звонкие переливы, сплошь модуляции да колоратуры. Одно плохо – у Шан Сижуя не осталось просвета вставить хоть слово. Сказать по чести, старший ученик Хэ-шаоцина и впрямь был выдающимся исполнителем на струнных, и в этом отрывке он показал свободное владение инструментом. Знающие толк в игре на хуцине зрители тут же наградили его поощрительными возгласами. Аккомпаниатор сорвал достаточно почёта и вернулся к прежней мелодии, принявшись играть адажио, однако Шан Сижуй не запел.

Шан Сижуй повернулся к аккомпаниатору, сорвал накладную бороду и проникновенно обратился к нему:

– Друг, нельзя ведь так.

Аккомпаниатор разом ошалел. Министр Цзинь и остальные с особым интересом наблюдали за происходящим на сцене, а Чэн Фэнтай и вовсе оживился пуще прежнего: такое представление ему нравилось намного больше, чем просто выступление. Аккомпаниатор и правда перешёл черту, но что за арию вздумал исполнять Шан Сижуй?

Шан Сижуй принялся наставлять его:

– Когда дядюшка Хэ был ещё жив, он часто поговаривал, что струны должны следовать за голосом, нельзя отмахиваться от голоса актёра, а следует поддерживать его. Старший брат так желал показать свою игру на хуцине, что уподобился шумному гостю, который заглушает хозяина. Ты перехватил инициативу; играй ты в одиночку, ладно, но как тут петь актёру на сцене? Если каждый бросит своё дело, перестанет добросовестно выполнять работу, так мы эту пьесу никогда не сыграем.

Шан Сижуй говорил всё верно, однако произносить подобные слова в присутствии многих гостей – значило оскорбить мастера игры на хуцине. Этот аккомпаниатор превозносил свои способности, презирая других, на всех он глядел свысока и признать чужую правоту решительно не мог. Мастер неторопливо поднялся, накинул на плечи белый платок, который служил подстилкой для хуциня, и, глядя на Шан Сижуя пьяными глазами, сказал:

– Я-то думаю, что это за безбородый малец кичится тем, что бранит старшее поколение, а это оказался великий Шан-лаобань. Так и не скажешь, что Шан-лаобань и трёх иероглифов не знает – высказались вы весьма красноречиво.

Чэн Фэнтай тоже подумал, что Шан Сижуй очень умело использовал чэнъюи-сравнения, и неожиданно закивал, выражая своё согласие.

– Ничтожная бездарность хоть и проучился у наставника двенадцать лет игре на цине, но так и не узнал, что значит следовать за голосом, а что – поддерживать артиста. – Аккомпаниатор склонил голову набок и злорадно добавил: – Судя по вашим речам, вы были близки с моим наставником, да ещё и прославились в Бэйпине как мастер всех амплуа и шести инструментов. Раз уж вы столь красноречивы, нельзя ли воспользоваться сегодняшним присутствием важных господ и чиновников и попросить вас сыграть на хуцине, чтобы я пополнил свои знания? – Он стянул белый платок и, не дожидаясь ответа, швырнул его на плечо Шан Сижую.

Шан Сижуй не ожидал такого поступка и уже успел пожалеть о только что сказанных острых словах. Он сам задел пьяницу, и теперь ему не удастся соскочить с мчащегося тигра. На сцене, гляди на него хоть сто тысяч человек, он чувствует себя спокойно и легко. Но стоило ему отойти от пьесы, и под взорами присутствующих он чувствовал себя не в своей тарелке – точно как сейчас, когда он беспомощно замер на сцене, а щёки слегка обожгло стыдом. Дело не в том, что он не умел играть на хуцине, но вдруг подобная самодеятельность разгневает министра Цзиня и установленный порядок семейного торжества пойдёт прахом?