Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 9)

Я выключил компьютер и налил себе коньяка.

Мной овладело странное, доселе мною никогда не испытанное чувство: большая, просто-таки огромная, нестерпимая, острая жалость к себе. Чувство это было настолько непривычным и таким явным и постыдным, что одной порции коньяка оказалось недостаточно. Закончив со второй порцией, я почувствовал, что жалость к себе не только не отступила, но, наоборот, возвысившись и разросшись невероятно, превратилась из жалости личной, частной, в жалость общечеловеческую. Мне стало жалко всех людей на свете. Всех без исключения нас, когда-либо живших на планете Земля, которой посчастливилось стать нашим домом. И так же неожиданно и всеобще, так же непрошено, как эта жалость, так же разом, оптом, нежданно-негаданно, без предупреждения и предварительных мучительных раздумий о судьбах мира на меня вдруг свалилась совершенно всеобъемлющая истина: род человеческий проклят.

Проклят ото дня появления на свет и до скончания своих прямоходящих дней.

И имя этому проклятию — Идеализм.

Ни одна война, ни один мор или глад, потоп или засуха, ни одно стихийное или технократическое бедствие, ничто вообще на свете не унесло столько жизней человеческих, сколько умудрились Идеалы.

Все злодеяния человека, совершенные из ненависти, злобы, зависти, похоти, ревности или корысти, по причине предательства, трусости или обычного скудоумия — все, однажды произросшее из низменных человеческих страстей и выросшее в итоге в преступление, все это, взятое вместе, — ничто перед гекатомбами жертв, умерщвленных на светлых алтарях Свободы, Равенства и Братства.

Люди, стремящиеся к Свету всеобщей Справедливости, идут вперед, несмотря ни на что, и, ослепленные им, творят несправедливые вещи.

Ибо что может быть несправедливее, чем убийство, да еще и меня?!

Я налил себе еще коньяка, но выпить его так и не успел.

— Шота Олегович… — Голос Полозова был спокоен и вежлив. Рутина, она у каждого своя. — Не спите?

— Нет, конечно…

— Не волнуйтесь. Все закончилось хорошо. Расскажу при встрече.

— Рад слышать…

— Как ваши дела?

— Мне прислали анонимку…

— Простите?

— Ну знаете, такое письмо. С угрозами.

— В какой связи?

— В связи с радикально антикапиталистическими настроениями пославшего.

— Не уверен, что понял…

— Я тоже, признаюсь, не совсем. Но если вкратце: мне обещают отсечь голову.

— В каком это смысле?

— Надеюсь, что в переносном. Но не уверен.

— Ясно. Не переживайте, ложитесь спать. Завтра захватите письмо с собой. Никому его, пожалуйста, не показывайте и… не трогайте руками больше, чем необходимо. Машина будет ждать вас завтра в…

— Я на своей, майор.

— Хорошо. И…

— Да?

— Не выходите из дома без нашего звонка.

— Вы думаете все так серьезно?

— Нет, наверное. Какой-нибудь сумасшедший… Но…

Я хотел было уже добавить что-то саркастическое, но заговорить не успел.

Бывают в жизни такие моменты, когда в поисках выхода ты будто бы идешь на ощупь в темной комнате, так высоко задирая ноги и нелепо разводя руками по сторонам в поисках опоры или препятствия, и ты уже даже внутренне смирился с пугающей, мучительной неопределенностью происходящего, как вдруг впереди открывается дверь, и в луче яркого света становится очевидно, что комната пуста, а выход находился в двух шагах от тебя.

— Вы меня слышите?

— Да? Да, простите, конечно. До завтра.

Я повесил трубку и набрал номер водителя.

— Завтра у меня в семь.

— Понял. Куда поедем?

— Туда, куда, по мнению Фейхтвангера, должен стремиться каждый, кто хочет безнаказанно говорить правду…

— Это куда же, Шота Олегович?

— В сумасшедший дом.

Сумасшедший дом произвел на меня хорошее впечатление.

То есть, конечно, не «сумасшедший дом», а частная психиатрическая клиника «ОРХИДЕЯ». Почему «ОРХИДЕЯ» — загадка. А частная, потому что ничего не нужно было объяснять, а нужно было просто заплатить. Во дворе клиники я увидел чисто выметенные дорожки, по которым медленно и расслабленно ходили на вид вполне здоровые больные и быстро и озабоченно, как невротики, мелькал персонал «ОРХИДЕИ».

Внутри здания было натужно чистенько. Стены были выкрашены в мутный желтый цвет, призванный, очевидно, снимать агрессию и настраивать пациента на волну спокойной безысходности.

У входа в здание меня встретила высокая, полногрудая, опрятная и спокойная медсестра в белоснежном халате и на мой вопрос, могу ли я получить обещанную консультацию, уточнила, было ли мне назначено.

Я ответил, что нет, не было, но я готов доплатить.

Медсестра спокойно улыбнулась, кивнула, сказала «пойдемте» и всем телом поплыла куда-то по желтым пустым коридорам.

Вскоре мы вошли в кабинет, который выглядел совершенно как мой кабинет литературы в школе, с тем лишь отличием, что стол здесь был один, а вместо портретов Некрасова, Салтыкова-Щедрина и Пушкина на стенах висели портреты неизвестных мне эскулапов человеческой души. Портреты психиатров смотрели на меня так же сурово, как и классики русской литературы в детстве.

Медсестра зашла в кабинет вместе со мной, села в кресло напротив и представилась не кем-нибудь, но владельцем, а заодно и главврачом заведения Елизаветой Николаевной Киссер.

— Чем могу быть полезна? — прямо спросила доктор Киссер, весьма, впрочем, доброжелательно.

Я вкратце рассказал ей про анонимку и угрозы, минуя детали. Закончив, показал и само письмо, предварительно попросив Елизавету Николаевну прочесть его, не вынимая из прозрачной пластиковой папки.

Прочтя манифест, врач вопросительно взглянула на меня.

— На латыни это значит…

— Я знаю.

— И… чем же конкретно я могу вам помочь, Шота Олегович?

— Как по-вашему… — решился я. — Человек, написавший такое, сумасшедший?

Надо отдать должное доктору Киссер: она не стала объяснять мне, насколько это затруднительно или даже почти невозможно, ответить на мой вопрос. Вместо этого Киссер пожала плечами и снова улыбнулась.

— Если предположить, что это не розыгрыш и не фальсификация, то я бы сказала, что автор здоров. И довольно удачно притворяется социопатом.

— Притворяется?

— Насколько вообще можно судить, не имея никакой информации о пацие… об авторе, я бы сказала, что он играет в некую игру. По каким-то причинам, личным или не очень, он выбрал вас. Вот и все.

— Ничего себе игра…

— И тем не менее, она уже началась. У вас есть два варианта. Играть по его правилам или…

— По своим.

Доктор благожелательно кивнула.

— Вам навязывают условия и ограничения. Принимайте их или… нет. Не играйте вовсе или же сделайте неожиданный ход. Сломайте навязываемый ход событий. Покажите, что…

— В эту игру могут играть двое.