Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 10)
— Именно.
— Хм… Благодарю вас, вы мне очень помогли!
Я встал и потянулся за бумажником. Доктор Киссер улыбнулась. Или, скорее, не переставала улыбаться все это время.
— Прошу вас! К моим словам стоит относиться с осторожностью, господин Горгадзе. Как и к любому предположению. Иного при столь скудной исходной информации я вам, к сожалению, предложить не могу.
Я кивнул и встал с кресла.
— Скажите, вы уже обращались в полицию с… этим? — спросила Киссер.
— Да.
— И?
— Пока молчат.
— Вы им не доверяете? — вдруг спросила Елизавета Николаевна.
— Я бы так не сказал. Просто хотел знать… альтернативное мнение человека, не связанного никакими, хм… обязательствами. Вы уверены, что я вам ничего не должен?
— Прошу вас, обращайтесь, если что. Вдруг мне тоже понадобится ваша профессиональная помощь… — сказала доктор Киссер и торжественно улыбнулась.
— Без проблем.
— Пойдемте, я провожу вас.
Доктор Киссер встала со своего места, и мы вновь пошли по желтым коридорам к выходу.
На лестничном пролете второго этажа я заметил мальчишку лет пятнадцати, высокого, бледного, с напряженным любопытством следившего за бьющейся о стекло мухой.
— Наш Гриша… — с неожиданной гордостью вдруг объяснила Елизавета Николаевна. — Мальчик из неблагополучной семьи… Но Гриша, вы знаете, замечательно считает!
— Считает?
Вместо ответа доктор Киссер вынула из кармана халата небольшой блокнот и ручку.
— Напишите на обратной стороне цифру. Любую.
Я взял блокнот и с каким-то неожиданным для самого себя злорадством написал: «231275412390872348475».
Когда тебя хотят убить, становишься немного мелочным.
— Покажите ему…
Я подал листок Грише. Гриша продолжал смотреть на муху.
Я поднес листок прямо к Гришиным глазам. Никакой реакции. Мне стало стыдно.
— Простите, доктор. Столько… всего. Глупо вышло, конечно…
— Двести тридцать один квинтиллион двести семьдесят пять квадриллионов четыреста двенадцать триллионов триста девяносто миллиардов восемьсот семьдесят два миллиона триста сорок восемь тысяч четыреста семьдесят пять, — сказал Гриша, не отвлекаясь от мухи.
Доктор Киссер победно улыбнулась.
К назначенному у Полозова времени я опоздал на пятнадцать минут.
— Пойдемте позавтракаем? У нас прекрасная столовая, — сказал Полозов, едва я закрыл за собой дверь.
Наверное, можно назвать меня человеком, который избалован жизнью. Я регулярно посещаю лучшие московские рестораны: мне нравится атмосфера, которой насыщаешься не меньше, чем, к примеру, запеченной в мяте бараньей ногой.
Однако, если вы хотя бы на четверть советский человек, простой, казенный, прочный, шибающий в нос запах столовой разбудит ваш аппетит, как бы сильно вы ни привыкли к тосканским винам, омарам, фуа-гра и прочим фондю.
Если же вам посчастливилось обедать в служебной столовой МУРа, непременно берите макароны, котлету и компот. Макароны, котлету и компот ело не одно поколение милицейских генералов, а уж милицейские генералы как никто знают, что в этой жизни к чему. Они знают, что от макарон и котлет (и белого непрозрачного соуса, с виду сильно напоминающего обойный клей) еще никто не умер. Генералы точно знают, от чего умирают люди. И это не котлеты.
Мы съели по порции и взяли по чаю.
— Александр Георгиевич… — решился я.
Полозов взглянул на меня.
— По поводу анонимки…
— Не стоит беспокоиться…
— Правда?
— В интересах следствия, Шота Олегович…
— Вчера… — не очень-то вежливо перебил я Полозова, — по вашей протекции меня нанял труп миллиардера. Через несколько часов я получил письмо с угрозами в свой адрес, да с угрозами не простыми, а идейно-политическими: в письме мне непрозрачно намекают на необходимость отрезать мне голову во имя скорейшего пришествия нового, справедливого миропорядка. Сколь мне бы ни было лестно это очевидное сравнение с гидрой капитализма, тем не менее голова у меня, Александр Георгиевич, в отличие от той же гидры, одна. И уверяю вас, нет ничего более в интересах следствия, чем поставить ее в курс этих самых интересов. Ибо я уже по факту по самые уши в чужих интересах, и до сих пор мне оставалось только предполагать, насколько они соответствуют моим собственным. От всего этого мне несколько… как бы это сказать… неуютно.
Полозов в задумчивости смотрел на меня.
— Если вы ищете связь между вашим сегодняшним присутствием здесь и анонимкой, то ее нет, уверяю вас.
— Я вам, конечно, верю…
— Вы принесли конверт?
Я вынул письмо, упакованное в пластиковую прозрачную папку.
— Отлично. Отдам на экспертизу. Скоро все выяснится. Пойдемте, господин адвокат, нам пора.
Интересно, сколько раз в жизни человека наступает «пора» для чего-нибудь такого, о чем он впоследствии будет жалеть?
Где-нибудь там, наверху, ведется хотя бы приблизительная статистика человеческих ошибок, которых мы могли бы избежать, если бы не были так самонадеянны?
С другой стороны, выбор невелик, да и откуда ему взяться? Пора рождаться. Пора взрослеть. Пора учиться. Жениться. Рожать детей. Воспитывать их. Пора стареть, пора умирать. Пора. Пора. Пора!
Время окружает нас со всех сторон, и даже в лучшие моменты нашей жизни слишком многое за нас решает обычная необходимость.
В небольшом кабинете Полозова нас ждали три человека. Левина среди них не было.
Все трое молча кивнули мне и Полозову, и я так же молча кивнул троим, и они ушли куда-то с Полозовым, попросив меня подождать здесь. Я согласился: за последние сутки у меня было не так много времени, чтобы собраться с мыслями.
Оставшись один, я предался дедукции по Холмсу.
Итак, майор утверждает, что анонимка и дело Левина — вещи, между собой никак не связанные. Пусть так. Однако пренебрегать тем, что Полозов, возможно, ошибается, нельзя.
Что это мне дает? Как действовать, с чего начать действовать и начинать ли вообще? Возможно, стоит дать событиям развиться до некой точки очевидности, чтобы затем принять правильное решение? Возможно. В любом случае стоит дождаться результатов обещанной Полозовым экспертизы, потому что сейчас в моем распоряжении одна сплошная неопределенность, в которой ясно только то, что ничего не ясно. Единственная догадка, которую стоит рассматривать сколько-нибудь серьезно в сложившейся вокруг меня атмосфере запутанности и отсутствия логики, это догадка о том, что кому-то эта атмосфера вокруг меня выгодна.
Вполне вероятно, что этому
Конечно, это — тоже только догадка, но однако же эта догадка подтверждается неопределенностью самой ситуации.
Что же, доктор Киссер права: «в эту игру можно играть и вдвоем», сделаем неожиданный ход. Какой ход будет самым неожиданным для человека, получившего угрожающую анонимку?
Вести себя как обычно. Заниматься тем же, чем обычно. Чем был я занят в прошлом году в это же время? Я ездил в Норвегию на рыбалку: семга, фьорды, прозрачный воздух, вежливые, улыбчивые викинги.
Facebook, Twitter, Instagram — несвятая троица. Это ты наверняка читаешь, засранец, сам того не зная, ты уже в моей
«Напишите, что вы думаете…»
Хм. Мы думаем написать что-то в меру тревожное. Что-то настолько двусмысленно бессмысленное, что бы показалось глубокомысленным. Что-то вроде: «Природа. Любовь. Жизнь» в любом сочетании. Немного городской тоски по дауншифтингу (
Коротко. Звучно. Нелепо.
«love-is-ь low-sos-ь?» «В норвежский омут с головой?»