Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 28)

Кто-то из докторов на ходу спрашивает, все ли у меня в порядке и цел ли, я отвечаю, что да, доктор кивает и исчезает вместе с носилками Левина-старшего в коридоре. За врачами вытягиваются люди в черном, мужичонка в штатском, и я остаюсь один: весь мир там, он вращается, крутится вокруг Левиных.

Кому интересен заминированный адвокат?

Черт возьми! Они же не знают… Я достаю телефонную трубку.

— Он блефовал.

В дверях комнаты стоит Сергей, за его плечом маячит повелительница печенья Лена, ее лицо заплакано.

— Насчет взрывчатки… Под вашим креслом нет бомбы.

— Боюсь показаться навязчивым, но вы уверены? Может, стоит позвать… хм… тех, кто разбирается?

Сергей подходит к столу, заглядывает под стол и под кресло.

— Не в чем разбираться. Пусто.

— Да и пульт… вот. — Лена берет пульт со стола.

Это меня убеждает. Я встаю из кресла и, несмотря на негнущиеся ноги, не то чтобы совсем уже бегом, но все же очень-очень быстрым шагом выхожу в коридор.

Сергей и Лена выходят за мной. Вид у обоих виноватый. Это хорошо. Это правильно.

— Господин Горгадзе, мы хотим попросить у вас прощения… — Сергей серьезен и насуплен, но смотрит мне в глаза.

Лена тоже серьезна, но в глаза мне не смотрит, опустила их и рассматривает рисунок паркета и вертит в руках пульт от несуществующей бомбы. Лена старается держаться как можно дальше от меня.

— Как только Лена позвонила мне… я позвонил Левину… старшему и… я и раньше догадывался…

— Догадывались или знали? — Сергея дернуло, но взгляда он не отвел.

— Что-то знал, о чем-то догадывался. Что он — сын Абрама Левина, знал. Остальное — нет. Я не ухожу от ответственности! — Сергей вспыхивает как маков цвет.

— Я вижу. Что ж… обсудим это позже. Пойдемте отсюда…

— Господин адвока-а-ат… — Майор Полозов останавливается у двери, но в коридор не входит. — Вижу, вы в эпицентре событий… как всегда.

— Не по своей воле, майор. Рад вас видеть. Вы вовремя.

— Благодарите сознательных граждан. Что это у вас? — без паузы спрашивает Полозов, увидев у Лены в руке пульт.

— Левин обещал здесь все взорвать, но это все блеф… — Сергей вынимает пульт из рук Лены. — Вот, смотрите.

Сергей нажимает на кнопку.

Я всегда думал, что не существует большего клише, чем появление расплывчатого, большого и озабоченного лица врача над приходящим в сознание главным героем, сопровождающееся неясной, мямлящей, как бы с трудом распознаваемой речью.

Как теперь показывает мой личный опыт, клише тоже бывают правдивыми.

Жена потом рассказывала, что я приходил в сознание три раза за последующие после взрыва два часа, но только на четвертый раз смог пробыть в сознании достаточно долго, чтобы узнать ее. Как ни странно, у меня ничего не болело, и первое время было даже весело. Как мне потом сказали, это — от лекарств.

Врачи запретили мне компьютер и телефон, поэтому о смерти Лены я узнал лично от Полозова.

Полозов пришел через два дня и был бледен. Сам он при взрыве практически не пострадал: оцарапал голову и правую руку, когда взрывной волной его выкинуло из коридора на лестничную клетку.

Старший Левин жив.

Сергей, находившийся глубже в коридоре, пострадал значительно: сильный ожог левой части лица, сломаны левая нога и три ребра с левой стороны, размозжена кисть левой руки — полгода в больнице как минимум, но при прочих равных врачи обещают полное восстановление.

Взрывчатка была неумело («по-идиотски», как сквозь зубы бросил Полозов) заложена по всей гостиной и даже коридору, так что Сергею еще очень повезло.

У меня сломано одно ребро, контузия средней тяжести, гематомы по всему телу. «Ангел-хранитель крыльями прикрыл», — вчера сказал мне хирург.

А до Лены не достал.

Выписался из больницы я почти через три недели, которые провел в тоскливом однообразии, наблюдая за собственным восстановлением. От мобильного и компьютера я отказался на весь срок лечения, препоручив все дела своим помощникам, и развлекал себя тем, что, начиная со второй недели, оказывал неотложную юридическую помощь всем, кто ни попросит: от сиделок и врачей до больных.

В помощницах у меня временно состояла Клара Игнатьевна — пожилая сиделка, которую жена наняла ухаживать за мной, хотя я всячески и отнекивался. Клара Игнатьевна оказалась сиделкой от бога: умела и знала все, что должна знать и уметь сиделка. Эта сухонькая, опрятная и немногословная старушка снискала уважение самой «главврачихи», с которой все и началось: узнав, что в подотчетном ей заведении восстанавливается некто Горгадзе, зашла познакомиться, а заодно и сообщить между делом, что ее сын женится, и спросить, что же я думаю по поводу юрфака вообще и по поводу брачных договоров в частности. Я пожелал молодым счастья и дал будущей теще несколько советов.

Клара Игнатьевна, которой посчастливилось иметь в Москве, на маршала Жукова, двухкомнатную квартиру, обдумывала вариант обмена своей московской собственности на дом в Твери и очень радовалась предстоящей сделке: старушка оказалась родом из Твери, и там была жива и процветала ее многочисленная родня. Один из родственников как раз и предложил Кларе Игнатьевне эту сделку. Клара Игнатьевна очень радовалась и даже живописала мне, как вскоре заживет в доме с дедом вдвоем, а внуки да родня «наезжать станут». Сделка была вроде как баш на баш, с незначительной доплатой в пользу Клары Игнатьевны. Разумеется, Клара Игнатьевна не хотела меня утруждать и проговорилась об «этом деле» в моем присутствии совершенно «случайно», предварительно на примере главного врача убедившись, что я — «тот самый» Горгадзе и есть, и даже сличив мое фото (до контузии) с фотографией на сайте. Затем, тщательно конспирируясь, Клара Игнатьевна пронесла мне в палату тот самый договор от родственника, и я его прочел, хотя доктора и запретили мне читать.

По договору выходило, что Клара Игнатьевна получала в обмен на свою «скромную» двушку в Москве просто-таки (если верить приложенной фотографии) дворец в Твери, да еще несколько тысяч американских денег. Не сделка — мед.

Через велокурьера я направил в офис записку (!) — это, знаете, отдельный кайф — и через пять дней получил новый договор и реальные фотографии тверского «дворца».

Дом действительно был большой, но явно и давно «с привидениями» и по факту представлял собой полупустую развалюху на отшибе, да еще ко всему рядом с лесопилкой.

Увидев фото, Клара Игнатьевна побледнела, заохала, заплакала и зацеловала меня, а вечером втайне пронесла мне в палату (благо, отдельную) запеченную с яблоками утку, которую я с огромным, уже порядком подзабытым на казенных кашах удовольствием и употребил по назначению. Врачи, конечно, оспорили бы, но, как по мне, так утка с яблоками куда быстрее возвращает к жизни, чем ее больничный аналог.

За вторую половину утки был составлен новый договор, в результате которого Клара Игнатьевна переуступила право собственности на квартиру тому же самому родственнику в Москве, но на этот раз за живые деньги, а фотографию «дворца» предложила родственнику оставить себе, размножить и сделать фотообои, коими и оклеить всю площадь «дворца», может, тогда кто и позарится. Клара Игнатьевна в лицах описала мне, как родственник орал на нее по телефону, а она спокойно, внятно и монотонно отвечала «обращайтесь к моему адвокату».

Родственник покричал, покричал, но быстро сдался, ибо цена была все равно хорошей. На вырученные деньги чудесная Клара Игнатьевна не только вполне сможет приобрести двухкомнатную квартиру в новостройке в тихом центре родной Твери, да к тому же останется при деньгах больших, чем сулил родственник.

С того дня Клара Игнатьевна бдила за мной в три ока, и никто, включая Полозова, кроме врачей, не мог добраться «до тела», не пройдя предварительной аудиенции у нее. Она же следила за тем, чтобы мой труд не оставался неоплаченным: огромные излишки мандаринов, апельсинов, прочих фруктов, соков из них и прочей еды домашнего и не очень приготовления мне приходилось, чтобы не обидеть Клару Игнатьевну, тайком от нее раздавать другим пациентам.

В день выписки Клара Игнатьевна расплакалась, а главврач со звучным именем Ираида Георгиевна Мать, крепко пожав мне руку, поблагодарила за совет насчет брачного договора и пригласила навещать, если что.

Жена едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, я сказал, что ничего обещать не могу, и на этой теплой, дружеской ноте мы расстались.

За порогом больницы меня поджидала жизнь. Жена взяла на себя смелость всю первую неделю моего отсутствия отвечать на звонки на моем сотовом, а затем сделала переадресацию на офис, так что тут неожиданностей не было.

Через час после моего приезда домой мне позвонил Абрам Левин. Я ждал этого звонка. Договорились на вечер.

Я готовился к этому разговору еще в больнице. Обычно я готовлюсь к ответственной речи в суде — сам себе и адвокат, и прокурор: придумываю вопросы прокурора и сам же их парирую, стараясь поставить себя в тупик. Это проверенная тактика, и она не раз меня выручала, позволяя заранее подготовиться к тому, к чему подготовиться невозможно в принципе — к неизвестности.

В случае с миллиардером Левиным было куда проще: о чем мы будем говорить, я знал в точности.

Что самое важное в работе адвоката?

Идиотский вопрос. Вопрос, изобличающий дилетанта, к какой бы профессии он ни относился. Спросите прыгуна с шестом, водителя автобуса, врача, космонавта, бетономешальщика, что самое важное в их профессии?