Шошана Бухобза – Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау (страница 12)

Каждую неделю Лангефельд и Шварц собирают капо и блоковых для подведения итогов. Орли Райхерт сообщает, что в аптеке закончились лекарства. Когда их можно будет достать? Лангефельд говорит, что нескоро. Больничному персоналу придется обходиться тем, что осталось. И медикаменты должны выдаваться исключительно немкам.

«После убийства Нойфельд, – рассказывает Маргита Швальбова, – фон Бодман начал убивать неизлечимо больных пациенток[66] инъекцией фенола в сердце. А мне медсестра СС Эрика поручала отвозить эти трупы в морг, расположенный в подвале третьего блока». Когда Грабнер и Аумайер решили отправить к ним тележку, которую толкали заключенные польки, девушкам пришлось поднимать трупы и вывозить их из блока.

На глаза эсэсовцам попадались узницы с округлившимися животами. Фон Бодман решил принять меры. «Фон Бодман делал женщинам аборты. Женщины могли быть на третьем или восьмом месяце беременности – ему было все равно. Около двадцати заключенных третьего блока прошло через его руки. Все они скончались в больнице от заражения крови», – рассказывает Маргита Швальбова.

А еще бывали странные приказы: узницам назначались операции, в которых они не нуждались. Катарина Фельдбауэр (2851), 20 лет, уроженка Сеницы, благодаря Маргите сумела попасть в больницу на пару дней. «В третьем блоке было пятнадцать больных евреек. Медсестра СС Эрика[67] спросила, у кого не удален аппендикс. Я подняла руку, не понимая, что означает этот вопрос. Я больше не могла выносить этой жизни: либо больница, либо смерть. Эрика выбрала трех девушек. Польский заключенный, доктор Василевски[68], прооперировал нас». Операции проводились в блоке № 21 мужского лагеря и закончились септическим шоком. «Сестра Ангела поддерживала нас, заботилась и присматривала за нами, – продолжает Катарина. – Две другие девушки через некоторое время умерли». Катарине удалось выжить. Она была очень слаба, но фон Бодман решил, что она слишком долго занимает койку, и выписал девушку.

Инъекции фенола в сердце, ненужные операции и аборты встревожили медицинский персонал, который поспешил предупредить евреек: «Не ходите в Revier[69], это опасно. Только если вы серьезно больны». Медсестры понимали страшную истину: больница не была предназначена для лечения. Ее целью было заманивать слабых и раненых и убивать, чтобы эсэсовцам не приходилось выискивать их там, где их прятали подруги[70].

Узницы старались следовать этому совету. Чтобы вылечить диарею, они глотали подгоревший хлеб; для лечения ран прикладывали к ним тряпку, смоченную мочой. Им нужно было справляться самим, даже если раны причиняли боль. «И в особенности если раны были серьезными, – говорит Эдита Бокова. – Но если вы приходили в воскресенье, вас могли лечить тайно».

В этот день женщины из медицинской бригады принимали узниц в прачечной. «Сестра Ангела, – рассказывает Маргита Швальбова, – заранее кипятила воду и готовила бинты. Сестра присматривала за дверью, пока девушкам оказывали помощь. Медсестры прикладывали к вывихам пакеты со льдом, наносили мазь на ссадины на ногах, раздавали таблетки. Рузена Грабер (1649) подтверждает слова Маргиты: «Многие из этих немок помогали нам. Тайком. Среди них были осужденные по самым разным статьям. За оскорбление расы, проституцию, по политическим мотивам. Но среди них встречались и замечательные женщины».

Через месяц после создания женского лагеря, 27 апреля, с разницей в несколько часов в Освенцим прибывают два конвоя с польскими женщинами. Первый автозак остановился перед Aufseherin Дрекслер, которая приняла 69 узниц, доставленных из краковской тюрьмы Монтелупих.

Деревенские и городские жительницы, студентки, представительницы рабочего класса, – эти женщины распространяли листовки, передавали приказы, оружие и деньги, организовывали встречи с агентами. Они молчали под пытками и держались вместе в тюремных камерах. Их возглавляла Антонина – Тося – Пентковска (6805), которую они называют своей «матерью». Темноволосая, черноглазая, 42 года, во время Первой мировой она была офицером связи и медсестрой. После перемирия в первый раз вышла замуж и родила сына, Романа Вежбицкого. После оккупации Польши Тося и ее второй муж прятали в своей квартире оружие и укрывали евреев. Гестаповцы арестовали их 31 марта 1941 года. Ее мужа и сына, 17-летнего Романа, гестаповцы отправили в Освенцим, а ее заперли в тюрьме Монтелупих.

Тося Пентковска рассказывает: «Мы видели этих юных узниц, словацких евреек, одетых в русскую форму. Их головы были обриты, они были истощены – страшное зрелище. <…> Во время допросов нас пытало гестапо, нас долго держали в тюрьме, но мы не могли поверить, что скоро станем такими же, как они. Они выглядели как персонажи фильма ужасов».

Второй конвой с 70 женщинами прибыл после полудня из Тарновской тюрьмы. Среди них была 40-летняя Зофья Чайковская (6873), ставшая первым дирижером женского оркестра в Освенциме.

С полек снимали украшения и одежду, но их вещи складывали в бумажные пакеты с регистрационным номером, и еврейки смотрели на это с изумлением. Затем полькам выдали лагерную форму. Divide et impera! Разделяй и властвуй! Такова была стратегия СС, чтобы между разными группами узниц не завязывались связи. Замысел СС заключался в том, чтобы в каждой общине создавалась своя атмосфера, чтобы каждая община заботилась о своих членах и ненавидела другие. Затем эсэсовцы выбирали из этих общин нескольких узниц, которым предлагали некоторые привилегии.

Полькам бреют подмышки и лобки, но оставляют волосы на голове. Однако четверых из них все же обрили налысо, что видно на снимках[71]. Не взбунтовались ли они во время регистрации?

В составе этих двух конвоев было несколько евреек, арестованных за подделку документов или контрабанду нескольких луковиц и мешка муки, купленных на черном рынке[72]. Грабнер приказал обращаться с ними как с нееврейками: им не должны были брить головы, им полагалась лагерная форма и платок. Однако они должны были пришить на свою форму по два треугольника: желтый, потому что они еврейки, и красный, поскольку, по мнению СС, они совершили политические преступления.

Словацкие еврейки начали подозревать полек в том, что они стукачки на службе СС. Был дан наказ: не приближаться к полькам. Однако позже словачки выяснили, что польские еврейки получили «особое» обращение, так как были арестованы гестапо.

Полек поселили в блоке № 8. Станислава Старостка – Стефания, Стеня (6865)[73], 25 лет, бухгалтер, брюнетка, была выбрана Лангефельд в качестве блоковой, поскольку говорила по-немецки. Она была арестована гестапо в январе 1940-го в Тарнове и приговорена к смертной казни, но приговор был заменен пожизненным заключением.

В то время как Старостка носила нарукавную повязку, остальные были назначены в водную команду или команду по расчистке полей. Польки понимали – чтобы выжить, нужно работать в помещениях: в кухонной команде, в администрации, больнице, швейной мастерской.

Обнаружив в начале мая, что женщины в регистре перечислены не в алфавитном порядке[74], Грабнер выбрал двух польских секретарей из управления кадров мужского лагеря и приказал им следовать за собой в женский сектор.

Лангефельд, предупрежденная одной из Läuferin, подбежала и напомнила начальнику Politische Abteilung, что она отказывается принимать мужчин в «своем» лагере, независимо от того, являются они офицерами СС или нет. Но Грабнер знал, как поставить коменданта женского лагеря на место. Притаившись за окнами четвертого блока, немки пытались осмыслить происходящее: присутствие двух заключенных-мужчин, неподвижно стоящих на Lagerstrasse, и разговор между Oberaufseherin женского лагеря и начальником Politische Abteilung. В лагере нужно быть в курсе всего, а потом делать вид, что ничего не знаешь.

Два поляка в сопровождении Грабнера вошли в четвертый блок. «Эти заключенные, – объявил Грабнер, – объяснят вам правила работы нашей администрации. С этого момента вы будете придерживаться нашей системы»[75].

Людвиг Раевский (4217) и Ян Тренбачовски (9504) будут работать в женском отделении в течение трех недель. Оба принадлежали к лагерному движению Сопротивления, и им удавалось информировать Лондон о злоупотреблениях нацистов. Они были единственными узниками – наряду с возившими мертвых на тележках и «парикмахерами», – кто мог наблюдать условия содержания женщин. И они пользовались любым моментом, когда Дрекслер, руководящая работой администрации, отвлекалась, чтобы нашептывать узницам советы и передавать информацию, а затем повторяли вслух свои объяснения, которые можно было свести к нескольким словам: сортировать вновь прибывших в алфавитном порядке, прежде чем заполнять их анкеты и присваивать им регистрационный номер; заводить карточки в нескольких экземплярах, потому что каждое лагерное отделение – Kommandantur, бюро кадрового управления, склад одежды, лазарет и секретариат СС должны получить по копии для своих досье.

Немецкие заключенные протестовали против этой дополнительной работы, особенно из-за того, что им приходилось записывать данные от руки аккуратным почерком, так как Грабнер требовал, чтобы все было написано разборчиво.

Книгу учета женского лагеря (Hauptbuch) доверили Эрне Кемперманн. В этом журнале были перечислены в порядке прибытия все узницы с указанием номера, имени, фамилии, даты рождения и национальности. Для Грабнера эта книга – главный источник информации на случай, если карточка потеряется или заключенный сбежит.