Шон Хатсон – Среда размножения (страница 2)

Прямо перед собой он увидел кучу фруктов и овощей, выброшенных рыночными торговцами. Без колебаний подойдя к ней, он принялся полными горстями хватать забракованный товар. Его пальцы утонули в гнилом помидоре, но он вытер оранжевую кашицу о куртку и затолкнул еще немного провизии в свой рюкзачок.

– Что это ты делаешь, приятель? – раздался чей-то голос, и Томми обернулся. Перед ним стоял крупный мужчина, обнаженный по пояс.

– Тебе ведь это не нужно, а? – спросил Томми, показывая на кучу.

– Приятного аппетита! – бросил мужчина и отошел.

А Томми продолжил свои поиски, не обращая внимания на стаи мух, кишевшие вокруг воняющей кучи. Он подобрал горсть мелкой картошки и затолкал ее в карманы.

Салат-латук он бросил в рюкзачок.

Листья его увяли, но были еще влажными, может быть, немного липкими, как показалось ему: Томми заметил что-то поблескивавшее в листве и ярко сверкавшее на солнечном свете. Но в спешке не обратил на это особого внимания.

А внутри салата маленькие слизни по-прежнему оставались в плотном комке, удерживаемые вместе густой слизью, окружавшей их наподобие студенистого кокона.

Томми, набив в конце концов карманы и рюкзачок выброшенными фруктами и овощами, предоставил оставшуюся гниль мухам и осам, кишмя кишевшим вокруг, подобно волнующемуся облаку.

И вот уже торговцы и покупатели остались позади. Томми же высматривал ближайший пустой дверной проем, где можно будет насладиться своим пиршеством. Поблизости, помнил он, находился один магазинчик с заколоченными окнами. По ним кто-то разбрызгал из пульверизатора краску, и Томми мимоходом взглянул на росписи:

ЕСЛИ ТЭТЧЕР – ОТВЕТ, ТО НАСКОЛЬКО ЖЕ ГЛУПЫМ ДОЛЖЕН ТОГДА БЫТЬ ВОПРОС!

НА 99 ПРОЦЕНТОВ – ЛЮДИ ДЕРЬМО!

«А какие проблемы с оставшимся одним процентом?» – подумал Томми, усаживаясь в затемненном дверном проеме среди пожелтевших газет и брошенных пачек из-под сигарет. Он порылся в одной из них и обнаружил более или менее целую штучку «Мальборо». Да, денек у него выдался удачный! Ну, если не считать того, что ему нечем было зажечь сигарету. Томми сунул ее себе в нагрудный карман на будущее и занялся жратвой, которую добыл среди отбросов, и еще у него оставалось немного «Гиннесса» в разбитой бутылке.

Он жадно поглощал запасы, не обращая внимания на тухловатые запахи. Жратвой можно было набить брюхо, а все прочее не имело значения.

Томми запихнул в рот почти целый пучок салата-латука, целиком заглатывая его большие листья.

Внезапно он почувствовал какой-то отвратительный привкус. На миг Томми показалось, что его вот-вот стошнит. Его желудок скрутил спазм, когда что-то жирное и липкое коснулось гортани, прежде чем попасть в пищевод. Он провел языком вокруг рта и губ и выплюнул немного липкой жидкости, на вид напоминающей слизь. Кашлянул и плюнул снова, потом потянулся к бутылке «Гиннесса», опустошив ее одним продолжительным глотком в попытке смыть этот мерзкий привкус. Он отбросил прочь остатки салата и потер живот. Спустя минуту-другую привкус, похоже, исчез, и Томми поднялся на ноги, громко рыгнув еще разок. Это было, пожалуй, побольше того, что иной раз он имел во рту за целую неделю. Порывшись в кармане, Томми отыскал сигарету и поплелся в поисках огонька.

А солнце уже достигло зенита. Город по-прежнему изнемогал от безжалостной жары.

На ходу стянув с себя куртку, Томми наслаждался прикосновением солнечных лучей к своей коже.

Оставалось еще два часа до того, как у него начнутся боли.

Почти с неохотой, как бы не желая уступать своего господства на небесах, солнце опустилось ниже, и потемневшее небо возвестило о приближении вечера. Тучи над Лондоном, окрашенные пурпурно-малиновым цветом, пластами наслаивались друг на друга. Яркие краски расползались по небу, впитываясь в него, словно чернила, всасывающиеся в промокашку. Высокие здания превратились в бесформенные черные монолиты на фоне многокрасочного «задника».

Впрочем, в лондонском Вест-Энде улицы были яркими. Сияние тысяч электрических лампочек и нитей неоновых огней создавало искусственный, разноцветный свет, который озарял все, кроме разве самых темных уголков и проходов. Создавалось ощущение, что к этому часу люди оживились, многие отправились на поиски удовольствий, а иные – по делам. Вышли на улицы и полуночники.

Одни покупали, другие продавали.

Томми Прайс медленно двигался по Риджент-стрит, лицо его было бледным и невыразительным, одну руку он крепко прижал к животу.

Боль эта началась у него вскоре после трех часов дня. Поначалу он почувствовал легкое надоедливое недомогание, сосредоточившееся вокруг пупка, – этакое спазматическое раздражение, которое, как он надеялся, пройдет. Но теперь, спустя шесть часов, боль стала почти невыносимой, безжалостно вгрызаясь в него, пока Томми не почувствовал, что все его туловище и даже кишки пылают огнем. Он брел неровной походкой пьяницы и уже не один раз привлекал пристальные взгляды проходивших мимо полицейских. Но никто не остановил его, и он все гнал и гнал по улице, мимо магазинов, теперь уже закрытых, мимо людей, стоявших у выхода из станции метро «Пикадилли». Покупатели и продавцы…

Томми почти на ощупь двинулся через дорогу, едва избежав столкновения с мотоциклистом, и споткнулся о край тротуара на другой стороне, с трудом удержавшись на ногах. Несколько долгих минут он стоял спокойно, ощущая только мучительную боль, вцепившуюся в него стальной хваткой, которая усиливалась с каждой секундой. Он чувствовал приступ неистовой тошноты, терзавшей его тело. И все, что он мог сделать, – это блевануть. Он прислонился к окну оказавшегося рядом бара «Уимпи», глазея на группу молодых ребят, один из которых высунул язык при виде призрачного видения, смотревшего на него с улицы через стекло. Другой мальчишка засмеялся и показал на Томми, который шарахнулся в сторону, врезавшись в высокого юнца в куртке военного образца. Парень недовольно заворчал и толкнул Томми. Тот пошатнулся и упал.

Прохожие держались от него на почтительном расстоянии, хотя один или двое приостановились, чтобы посмотреть, когда он беспомощно корчился на тротуаре, ухватившись за живот.

Томми застонал, когда его пронзила новая волна боли, настолько сильная, что он едва не взвыл во весь голос. И на этот раз он не смог сдержаться. Его желудок охватил спазм, и дурно пахнущий поток блевотины хлынул изо рта на тротуар. Люди, остановившиеся поблизости, поспешили прочь. Две молоденькие девушки с отвращением засмеялись, но Томми не слышал, что они говорили, – как раз в тот миг его сотряс второй спазм, и новый поток жидкости отвратительного цвета хлынул из него, падая густыми комками на тротуар. Он попытался подняться. С его губ и подбородка свешивались вонючие полоски густой блевотины и слизи. Затуманенными от боли глазами он увидел темные прожилки в луже рвоты перед собой. Да и по горькому привкусу он различил, что это была кровь. Томми вытер рот, и дыхание перехватило у него в горле: он увидел темно-красную жидкость, поблескивавшую на тыльной стороне его ладони. При виде этого ему чуть вновь не стало плохо, но он взял себя в руки огромным усилием воли и попытался выпрямиться, однако боль раскаленными добела ножами пронзала его живот, пах и грудь. Он с усилием прошел еще несколько ярдов, а потом привалился к какой-то стене. Дыхание вырывалось из его груди с болью. Чей-то голос поблизости сказал, чтобы он шел дальше, и Томми увидел, что привалился прямо к стеклянному окошечку билетной кассы какого-то кинотеатра. Кассирша, невысокая худенькая женщина в сильных очках, еще разок прикрикнула, чтобы он проваливал, и Томми удалось это сделать, тем более что к нему уже спешил здоровенный привратник.

Когда он переходил дорогу, фигуры людей плыли перед ним, словно в горячечном бреду. Томми видел выражения их лиц, когда они глядели на него, на его куртку и брюки, загаженные блевотиной и кровью. Он видел их отвращение и недоумение. На некоторых лицах читалась даже веселость. Ему хотелось во весь голос воззвать к одному из них о помощи, но он понимал, что это было бы впустую, – чем же, на самом деле, они смогли бы помочь ему? Разве они в состоянии были снять ту боль, которую он испытывал? Остановить мучительную агонию, из-за которой он чувствовал, что его внутренности беспрестанно крутят узлом раскаленные докрасна пальцы? Ухватившись обеими руками за живот, Томми неверной походкой потрусил к Лестерской площади. По мере того как он приближался, огни Швейцарского центра маняще подмигивали ему. Около этого здания стояли деревянные скамейки. Может быть, если он сумеет добраться до одной из них и присесть…

Томми, собрав последние силы, подбежал к скамейкам, едва не рухнув на ближайшую. Он снова скрючился от боли, и слезы страдания полились по его грязным щекам. Позади него, вокруг уличного музыканта, игравшего на саксофоне, собралась небольшая толпа. Мягкая, успокаивающая мелодия плыла вверх, в теплый вечерний воздух, но ничем не могла облегчить боль, которую испытывал Томми. Он посидел еще немного, а потом рывком поднялся, проковыляв мимо немолодой парочки. Они стояли и смотрели ему вслед; он, спотыкаясь, побрел прочь через Лестер-сквер. Огни сияли на фасаде кинотеатра «Империя», ослепляя его. Там было множество юнцов, они сидели на стеночках, окружавших разнообразные маленькие деревца и кусты, которыми было усеяно забетонированное пространство. Кое-кто из пареньков безучастно следил за его неуверенным передвижением, когда Томми направился к общественному туалету.