Шохом Дас – Казнить нельзя помиловать (страница 17)
Я видел, что действия Чарли во время нападения были сумбурными и нелепыми и едва ли могут считаться характерными для опасного сексуального хищника. Но мне нужно было ответить на вопрос, почему он убежал. Из искреннего раскаяния? Из страха наказания? От стыда, что его отвергли? Потом он вернулся попросить у женщины телефон, что говорило о том, что он плохо понимает неуместность своих действий и не чувствует, что причинил вред.
Во время обследования, собрав положенную информацию о прошлом пациента (детство, отношение к предыдущим правонарушениям), я попытался найти ответы на свои вопросы. Чарли очень открыто говорил об этом случае и обо всех остальных. Слишком открыто, прямо по-детски, – похоже, он не подозревал, какое впечатление может у меня сложиться: само по себе это было очередным доказательством, что он не способен в полной мере осознавать последствия своих действий. Понимал ли он, что так делать нельзя? После подробных расспросов он объяснил, что у него возникли сексуальные желания и ему хотелось утолить их. Я попытался оценить, каково его представление о согласии.
– Пытаешься их обнять и поцеловать, и если они тоже обнимают и целуют тебя в ответ, это и есть согласие, – ответил он.
– А если они говорят «нет»? – спросил я.
Чарли пожал плечами.
– Значит, нет.
– А что нужно делать в такой ситуации?
– Попытаться еще, и тогда они, может быть, скажут «да».
Это мне напомнило представления о согласии у одного экс-президента. Я спросил Чарли, почему он спрятался, когда женщина оттолкнула его.
– Потому что она разозлилась. Со мной могло случиться что-то плохое, – ответил он.
Мы подбирались к сути.
– Почему она разозлилась?
– Потому что я был для нее слишком некрасивый.
Я спросил Чарли, что он чувствовал, когда его жертвы сердились. Он некоторое время подумал, потом поправил очки.
– У меня же должна быть возможность попытаться найти девушку. Это мои права человека.
Туповато-упрощенная версия основной идеи движения инцелов.
Сложность понятия согласия совершенно обескуражила Чарли, несмотря на то, что он обладал кое-каким поверхностным пониманием. Свою роль в этом сыграли и недостаток взаимности, и несформированные представления о социальных нормах. Но одновременно он считал, что имеет право на секс и что это важнее, чем эмоции его жертв. Очевидно, что это ход мысли насильника.
Реабилитация Чарли предполагала, что ему привьют основные понятия согласия, уважения, а может быть, даже секса в целом. Ему потребуется интенсивный режим психотерапии с учетом его уровня интеллекта и когнитивных особенностей. Быстро ничего не получится. И уж точно я не собирался начинать распутывать этот клубок во время одноразовой беседы. Несмотря на попытки поправить Чарли и чему-то научить, я понимал, что к его дальнейшему лечению я не имею никакого отношения. Это было бы неуважением к его лечащим врачам, которые наверняка сочтут нужным подойти к делу взвешенно и структурированно.
В этом случае я счел, что Чарли не может участвовать в судебном процессе. Несмотря на то, что у него были самые общие представления о суде, он был не в состоянии понять ничего сложного (что опять же заставляет вспомнить одного экс-президента). Это отражалось и в том, что Чарли много раз просил меня передать судье, что он просит прощения и обещает больше никогда-никогда не заговаривать с женщинами, только бы его отпустили. А когда он обругал меня за то, что я попытался объяснить, что не облечен властью это сделать, я лишь укрепился в подозрениях, что он не понимает юридических тонкостей положения. Судья отдал распоряжение о принудительной госпитализации, и Чарли вернулся в отделение для страдающих расстройством обучения на долгосрочную реабилитацию. Поэтому суда не было, и его виновность никто тщательно не изучал. И хотя, когда я представлял свой судебный отчет, никто не задавал мне таких вопросов, я невольно задумался, где находится Чарли со своими убеждениями по шкале «злодей-безумец». Поскольку суд удовлетворился моим мнением о том, может ли Чарли участвовать в процессе, а его лечение лежало вне моей юрисдикции, больше я с Чарли не встречался. Учитывая, сколько прошло времени, вполне возможно, что его уже выписали. Аутизм – не та болезнь, которую можно «вылечить», однако когнитивную картину мира и особенности поведения Чарли можно адаптировать к жизни в обществе. Надеюсь, он научился иначе относиться к женщинам и иначе с ними взаимодействовать.
Примерно год спустя я занимался похожим случаем. Моим пациентом был 19-летний юноша с синдромом Аспергера (форма аутизма с менее тяжелыми симптомами и без задержки речевого развития) по имени Талаль, который, как считалось, изнасиловал свою младшую родственницу и пытался уговорить ее никому об этом не рассказывать. Цель моего обследования была такая же, как и в случае Чарли: составить судебный отчет относительно способности обвиняемого участвовать в процессе. Талаль был тихий, скромный, склонный к одиночеству – все вполне типично для его болезни. На момент преступления ему было 17, а жертве 13. Он утверждал, что у него не сохранилось совершенно никаких воспоминаний об изнасилованиях, которых было три, и все они произошли полтора года назад во время летнего отпуска, когда вся семья пошла в поход на месяц. Как я отметил в судебном отчете, это не согласовывалось с остальными его показаниями. Он вполне мог внятно и подробно описать большинство остальных аспектов своей жизни безо всяких провалов в памяти. Более того, если обвиняемый утверждает, что не помнит, как совершал преступление, это никак не влияет ни на решение о его способности участвовать в процессе, ни на решение о его виновности или невиновности. Кто угодно может сказать, что ничего не помнит, и это трудно опровергнуть.
Я обследовал Талаля в офисе его солиситора, в главной переговорной комнате, где мы были прижаты к стене исполинским дубовым столом, что заставляло вспомнить неудобный и неэргономичный бильярдный стол (где явно не хватало места, чтобы нормально замахнуться кием для удара), который прижимал меня к стене во время обследования Чарли. Мало того что Талаль был в костюме, он вообще держался строго официально. Лицо у него было довольно невыразительное, что опять же часто бывает при синдроме Аспергера. Талаль отвечал на мои вопросы так, словно проходил собеседование на работу. Особенно неловко было проводить обследование в присутствии его матери. Она явно заранее научила его, что и как говорить, и он то и дело косился на нее за подсказкой. Кроме того, она постоянно прерывала беседу, перебивала и меня, и сына и высказывала откровенно наводящие замечания.
– Очевидно, доктор, он так долго страдал от этой ужасной болезни, что теперь не может ясно мыслить. Он не всегда осознает свои действия.
– Безусловно, такой специалист, как вы, не ждет, что мой мальчик вспомнит настолько незначительные случаи, которые произошли так давно, особенно если ничего подобного и вовсе не было.
– Он довольно умен, но все это большая нагрузка для него. Происходящее в суде очень сложно, он ничего не понимает. Судья пугает его своим дурацким париком. Вы же сами знаете, какие они – и этот их непонятный жаргон…
Я прямо чувствовал, как Талаль и его мать мечтают, чтобы вся эта история чудом исчезла, и как ему не хочется ни в чем участвовать. Однако после некоторых уловок и увиливаний я все же признал, что Талаль способен участвовать в процессе. Через несколько месяцев мне сказали, что его приговорили к трем годам тюремного заключения. Я помнил, что раньше колебался в некоторых вопросах, а теперь они стали для меня очевидными. И я поймал себя на мысли: если Талаль действительно виновен в преступлениях, которые ему вменяют, можно ли считать его целиком и полностью
Эти вопросы очень сложны, а сами понятия расплывчаты. В них очень много серых пятен. Иногда мне и самому трудно в них разобраться. Но закон не интересуют колебания. Он не терпит всяких «если». Обвиняемый либо может быть оправдан по психиатрической линии защиты, либо нет. Виновен или невиновен. Тюрьма или больница. Я начал понимать, что в работе свидетеля-эксперта гораздо больше крючкотворства и лукавства, чем я думал. Но как бы ни пугали меня все эти философские, этические, медицинские и юридические минные поля, меня влекло к ним, словно мотылька к огню.
Глава восьмая. Самый дикий разговор
В один прекрасный день, когда я вступал в последний год работы врачом без квалификационной категории, мне поручили обследовать некоего мистера Джозефа Джефферсона в открытом отделении. Его больница была филиалом той, где располагалось наше полузакрытое отделение, на востоке Лондона, и ехать до нее было всего полчаса на автобусе. Находясь в острой фазе мании, Джозеф вошел в магазин одежды в одном белье и похитил манекен. Его резоны остались неизвестными. Я вообразил один-два потенциальных сценария, не слишком аппетитные и в любом случае без хэппи-энда для манекена. Охранник магазина погнался за Джозефом, и тот перебежал оживленную улицу, вызвав не то чтобы серьезную, а скорее, как мне видится, комичную аварию в духе комедии положений. Джозефа поместили на принудительное лечение, и его состояние до сих пор было стабильным, хотя накануне того дня, когда я должен был обследовать его, медсестры из отделения сказали психиатру-консультанту Джозефа, что за последнюю неделю ему стало хуже.