Шохом Дас – Казнить нельзя помиловать (страница 19)

За время специализации по судебной психиатрии я провел много других видов обследований, но это все-таки было самым диким. Кроме того, мне пришлось разослать анкеты множеству коллег и пациентов, чтобы получить обратную связь по поводу моих навыков и профессионализма. С моей точки зрения, эти бюрократические задачи – просто необходимое зло, о котором можно быстро забыть, как о пробках по дороге на работу или о долгих проверках на входе в тюрьмы и специализированные клиники. Неотделимая часть нашей роли. А самой поучительной частью обучения, причем с большим отрывом, было наблюдать за тем, как делают свое дело консультанты. Они бывали какие угодно. Большинство стремились помочь, поддержать и научить. Особенно многому я научился у двоих из них – так вышло, что у самого лучшего и у самого худшего. Лучший, доктор Линфорд, был моим начальником примерно в середине трехлетнего срока, который я проработал в должности врача без квалификационной категории. Он был очень целеустремленный и энергичный, несмотря на сдержанность манер. У него были повадки и медленная размеренная речь мудрого мастера кунфу. Своих больных он знал досконально, и планы лечения были методично разложены по полочкам у него в голове. К тому же он прекрасно руководил группой и всегда знал, кому, что и когда полагается делать. А самое восхитительное – у него всегда находилось время на больных при всей его занятости: ему часто приходилось засиживаться на работе подолгу после окончания приема. Если кто-то и относился к нему враждебно, а таких было меньшинство, обычно все объяснялось тем, что доктор отказался отпускать их домой на несколько дней (например, после положительного теста на наркотики). Он терпеливо сносил оскорбительные тирады, которые иногда на него обрушивались, хотя легко мог бы избегать общения с такими больными и откладывать конфликты до следующего обхода, когда вокруг будет много сотрудников. Я очень ценил, что доктор Линфорд относится ко мне по справедливости, и он не давал мне спуску, критиковал каждую мою ошибку – придирчиво, но конструктивно. От природы он был человек учтивый и приветливый, но не слишком склонный к панибратству. Поэтому я жаждал его похвалы. Его обсессивно-компульсивные методы вынуждали меня постоянно думать, что я делаю, и впоследствии это вошло в привычку. Однажды после обхода доктор Линфорд отозвал меня в сторонку и сказал, что заметил, что я несколько раз ошибся (забыл прописать лекарство, о котором говорилось в прошлый раз, и еще случайно перепутал данные двух больных с одинаковыми проявлениями). Он был вежлив, но тверд, и я в очередной раз остро осознал, как строго он относится к делу, что уберегло меня от дальнейших ошибок.

Сразу после доктора Линфорда я на полгода перешел под начало доктора Пек, которая оказалась худшим из моих консультантов. Рассеянная, неорганизованная, она выглядела как призрак, несмотря на такое количество макияжа, что она уже посягала на территорию клоунов. Патологически опаздывала практически на все собрания и нередко безо всяких объяснений и извинений заставляла подолгу ждать целые залы, набитые профессионалами (в том числе нередко и приглашенными, которые проделали долгий путь ради того, чтобы обсудить с ней того или иного больного). На врачебных конференциях царил сущий бардак, и временами я не мог понять, о каком больном мы сейчас говорим. Хуже того, они были мучительно долгими и скучными, и я не раз и не два засыпал в уголке (что, честно говоря, просто никуда не годится). Доктор Пек обожала звучание собственного голоса и по сто раз повторяла одни и те же гипотезы о психодинамике больного – не просто неинтересные, но и не имеющие отношения к делу. Мне запомнился такой наш разговор:

– Конечно, Фред всегда был на вторых ролях при своем брате. Едва удержался на работе в супермаркете, а его брат стал пилотом. У Фреда глубоко укоренившаяся неуверенность в себе, и он виктимизирует тех, рядом с которыми чувствует свою интеллектуальную неполноценность, – сказала доктор Пек.

– Безусловно, доктор Пек. Просто медсестры интересуются, считаете ли вы, что он достаточно стабилен, чтобы отпустить его домой. – Пожалуй, я не смог в полной мере скрыть пассивную агрессию.

Доктор Пек уклонялась от принятия решений и не давала подчиненным никаких руководящих указаний. А на меня как на своего первого помощника она сваливала самые скучные задания, а вовсе не те, на которых я мог чему-то научиться, и на еженедельные сессии супервизии, которые нам положено было проводить, либо опаздывала, либо вообще не приходила. Признаться, и я был не без греха. Я мог быть и более дипломатичным, и, вероятно, плохо понимал иерархию. Я был слишком резок и откровенен. Постоянно перебивал доктора Пек, чтобы повторить вопросы, от которых она уклонялась, жонглируя психологическими формулировками. У нас постоянно возникали противоречия. Да, я нарушал субординацию и иногда сам давал указания своей команде. Врач моего ранга попросту не имеет на такое права. Она считала это вопиющей наглостью, но, честно говоря, я понимал, что кому-то ведь надо руководить командой, и вообще-то брал на себя труд приходить на собрания и совещания вовремя – и иногда оказывался единственным врачом среди присутствующих. Доктор Пек никогда не упрекала меня за такое, вот я и решил, что в этом нет ничего страшного.

Когда настало время ежегодной встречи с руководительницей программы обучения, которая надзирала над работой всех младших врачей, я вошел в ее кабинет, ожидая довольно-таки светской беседы о моих планах на будущее и пожеланиях насчет обучения, однако меня встретил шквал враждебной критики – спасибо доктору Пек. Хотя я понимал, что отчасти эти оскорбления обоснованны, но во многом это было не так. И все это следовало обсудить со мной прежде, чем выводить конфликт на новый уровень. В потоке обвинений доктора Пек, в частности, было и такое – что я, по-видимому, попросил рождественский отпуск на те же дни, когда и она собиралась быть в отлучке и сказала мне об этом (поскольку в команде было только два врача, кто-то из нас должен был остаться дежурить). Если у нас и был такой разговор, я, честно говоря, о нем начисто забыл. И она, безусловно, могла бы мне просто напомнить, вместо того чтобы ябедничать на меня начальнику, отвечающему за все мое обучение. Я вдруг от души посочувствовал своим пациентам, которые из стен тюрьмы вынесли неприязнь к стукачам.

– А еще вы, очевидно, постоянно отпускали саркастические замечания во время обходов, – продолжила руководительница.

– Да что вы говорите? Какие же?

Она взяла в руки папку с моей фамилией на обложке и пролистала документы.

– Доктор Пек говорит, у вас в Цветочной палате был больной по имени Мартин. Однажды вы при всей команде сказали, что, по-вашему, для него не разработано нормального плана лечения. – Она перевернула страницу и уставилась в нее поверх очков. – Доктор Пек полагает, что это было крайним неуважением по отношению к команде, которая трудилась не покладая рук.

Сердце у меня заколотилось. Ощущение было такое, будто я сейчас растекусь лужицей и впитаюсь в низкое кресло.

«Чушь собачья!» – подумал я. И медсестрам, и психологам до смерти надоело, что доктор Пек палец о палец не ударит ради Мартина. Они так и сказали мне – этими самыми словами – однажды утром, когда мы все ждали, когда доктор Пек наконец явится на обход! Но говорить гадости о начальнице я не мог. Как известно, дерьмо всегда плавает сверху вниз, а не снизу вверх. Это я знал.

– Я и в самом деле считал, что нам нужен план получше, – робко выговорил я.

– Но теперь-то вы понимаете, что это могло быть воспринято как… – Она откашлялась. – Как обида?

Знай я заранее, что меня ждет такой нагоняй, я бы по крайней мере подумал, что сказать в свое оправдание, но меня ввели в заблуждение. Мне стало нехорошо и захотелось поскорее уйти.

Руководительница программы всерьез обдумывала, не стоит ли прекратить мое обучение или продлить его под целительным началом доктора Пек. Я умолял ее разрешить мне поменять консультанта, поскольку я был уверен, что смогу достойно проявить себя, если у меня будет начальник получше. Все это было настоящей оплеухой моему самолюбию и чувству собственного достоинства. До этого момента мои руководители давали мне положительную обратную связь, и я считал себя неплохим врачом. Теперь я сомневался, подхожу ли для этой профессии. В результате я потом несколько месяцев не мог принять ни одного решения, не возвращаясь к нему в мыслях снова и снова – у меня был кризис уверенности в своих клинических навыках. Кроме того, на работе меня одолевали паранойя и постоянная неловкость – я был словно продавец, которого поймали на попытке запустить руки в кассу и дали последнее предупреждение.

Мне пришлось подписать свою характеристику, и я получил экземпляр отзыва доктора Пек, в который руководительница программы все это время глядела поверх очков. Вместо того чтобы заполнить одно небольшое поле внизу страницы, где значилось «рекомендованные зоны развития», доктор Пек исписала почти четыре страницы. Доктор Пек, которая никогда не приходила вовремя на собрания и подавала недописанные отчеты, пожалуй, за все время моей стажировки у нее не потратила столько сил ни на одну рабочую задачу. Сегодня я держу эту характеристику в верхнем ящике стола на работе и время от времени перечитываю, когда мне нужно для вдохновения напомнить себе, сколько трудностей пришлось преодолеть, чтобы стать консультантом.