Ширли Конран – Кружево (страница 43)

— Дело не только в этом. Я себя чувствую очень виноватой. Я ведь шесть лет не была дома.

— Но ты же говорила, что каждую неделю пишешь им? А потом, ты все эти годы так напряженно работала! Твоя мать могла бы гордиться тем, что тебе удалось сделать за это время.

— Ну, она никогда ничего мне не говорила, никогда не жаловалась, не просила меня вернуться. Все это так. Но сама-то я знаю, что мне и не хотелось возвращаться домой. В Париже куда интереснее, чем в Росвилле. Тут просто неделя летит за неделей, и не замечаешь, как проходит время. Постоянно чем-то занята, постоянно что-то тебя захватывает, держит в напряжении. А в Росвилл… мне всегда казалось, что вернуться туда — это все равно что угодить в духовную ловушку. Я боялась, что, если я только хоть раз приеду назад, мама попросит меня остаться, и я не смогу отказать ей.

— Джуди, возможно, у тебя действительно мало общего с твоей матерью. Но, насколько я могу судить по тому, что ты мне рассказывала, она это понимает. Не думаю, чтобы она попыталась тебе в чем-нибудь помешать. Мне кажется, она тебе никогда и не мешала. Она тебя любит, это совершенно очевидно. И ты ее тоже любишь, хотя и по-своему. Ты же сейчас думаешь только об одном: как бы побыстрее приехать к ней. Разве это не доказывает твоей любви к матери?

— Это все из-за моего чувства вины. Из-за того, что я шесть лет не была дома;

— Я, к сожалению, не могу судить о том, что значит быть матерью. Но, если бы ты была моей дочерью, я бы устроила тебе хорошую взбучку. Чувство собственной вины угнетает человека, а, кроме того, оно просто бессмысленно. Ты едешь домой повидать больную мать. Не драматизируй ситуацию и не осложняй ничего преждевременно. Ты прекрасно проведешь какое-то время с ней, а потом снова вернешься в Париж, с ее благословением.

Но Джуди не вернулась в Париж. После двенадцати кошмарных недель, в течение которых мать Джуди висела на волоске между жизнью и смертью, она наконец мучительно медленно открыла глаза и увидела около своей постели единственную дочь. Она попыталась улыбнуться и прошептала с той настойчивостью и убедительностью, на какие способны только очень тяжело больные люди:

— Ну вот, больше мне ничего и не надо. Я только одного и хотела — увидеть тебя еще хоть раз.

— Слава богу, мамочка, слава богу. Теперь все будет хорошо. — Джуди осторожно обняла мать за плечи и опустилась возле ее постели на колени, чтобы оказаться поближе к ней. — Что я могу для тебя сделать, мамуля? Чем помочь, чтобы ты была счастлива? Чего тебе хочется?

На несколько минут в комнате повисла тишина, а потом послышался слабый шепот.

— Я всегда думала… как хорошо, что ты такая смелая, Джуди… Уехала, посмотрела мир, узнала столько нового… Я никогда не могла на это решиться… Я всегда боялась… А ты вот другая, совсем другая… Я так горжусь тобой… И я бы хотела перед смертью успеть узнать тебя получше… Побудь со мной… Пожалуйста… Не уезжай пока… Я понимаю, что не должна удерживать тебя в Росвилле, но… пожалуйста, не уезжай из Америки.

Не раздумывая и не колеблясь ни секунды, Джуди дала ей в том слово.

13

Конторы рекламных агентов в подавляющем большинстве выглядят вовсе не так, чтобы туда в любой момент можно было пускать фотографа из какого-нибудь наимоднейшего журнала. И эта — тоже не исключение, подумала Джуди: очень даже похоже на ту темную и замызганную конуру, с которой начиналась ее трудовая жизнь в Париже. Слева от Джуди сейчас было давно не мытое окно, и за ним, на нью-йоркских тротуарах, уже весело приветствовали залихватским свистом тех девушек, что первыми надели по весне открытые цветастые платья. А здесь, в комнате, напротив окна стояли у стены серые, обшарпанные и обитые стеллажи, до отказа заполненные папками и делами; а сверху на них были еще навалены груды журналов, доходившие почти до потолка. Стена напротив Джуди была сплошь залеплена фотографиями с автографами тех, кто был знаменитостью в мире шоу-бизнеса пять или десять лет назад. В одном из углов висел прошлогодний календарь, листки которого после 5 апреля 1954 года отрывать почему-то перестали. Под календарем стоял серый металлический стол, тоже заваленный старыми журналами — хотя здесь среди них были и газеты, — а под ним несколько проволочных корзин для бумаг, набитых старыми пресс-релизами. На край этого стола и опиралась сейчас высокая блондинка, одетая в ярко-красный костюм и черные модельные туфли на противоестественно высоких каблуках. Она как-то странно ходила и жестикулировала и вообще выглядела так, будто попала сюда прямо из какого-нибудь детектива.

— По-моему, мало кто сознательно решает стать пресс-агентом и учится ради этого в колледже, — говорила блондинка. — Просто однажды вляпываешься в это занятие непонятно как. Я вот была репортером в газете, пока она не загнулась. Потом на какое-то время оказалась без работы, и кто-то из друзей сказал мне, что в «Айс фоллиз» ищут агента. Я спросила: «Какого агента?» — и через неделю уже работала у них в Филадельфии. — Она затянулась сигаретой. — А ты почему решила этим заняться?

— Я немного занималась этим во Франции. В Париже я работала в довольно тесном контакте с «Вул интернэшнл». Они и предложили мне обратиться сюда.

Предложили?! Неужели этот ребенок не знает или не понимает, что сам глава фирмы «Вул интернэшнл» звонил из Парижа в «Ли и Шелдон» и просил взять ее в нью-йоркское отделение агентства?!

А когда агентство заколебалось, стоит ли это делать, им было сказано, что «Вул интернэшнл» готова за свой счет оплачивать работу этой никому не известной мисс Джордан в их агентстве. Одновременно президенту «Ли и Шелдон» позвонила сама Эмпресс Миллер и заявила, что отлично знает мисс Джордан по совместной работе и что та разбирается в вопросах моды и изготовления модной одежды куда лучше, чем можно было бы ожидать, если судить по ее возрасту. Эмпресс никогда не говорила всего, что знала, но и без того было ясно, что у этой малышки есть весьма влиятельные друзья. И хотя она действительно была молода, однако предыдущие места ее работы вызывали несомненное уважение. Тогда почему же она хочет место всего-навсего рядового сотрудника? И почему трансокеанский шум поднят только ради того, чтобы пристроить эту мисс Джордан на не ахти какое место?

Но сама Джуди отлично понимала: ей предстоит еще многому научиться, прежде чем она сможет самостоятельно возглавить что-либо в Нью-Йорке. Она не стремилась немедленно занять руководящее место: она хотела без спешки, с оглядкой установить на 7-й авеню необходимые контакты и посмотреть, есть ли шанс получить примерно такую же работу, как та, какой она занималась у Ги. Работа пресс-агента, как ей казалось, открывала возможность и поднабраться опыта, и осмотреться.

Более четырех месяцев Джуди прожила в Рое-вилле, пока ее мать не оправилась настолько, насколько это вообще допускала ее болезнь: у нее так и осталась частично парализованной левая рука и не закрывался до конца слегка скривившийся рот.

Джуди все еще продолжала испытывать чувство вины за свое долгое отсутствие дома. Но сейчас у нее установились хорошие отношения с матерью и она почти примирилась с отцом — насколько примирение с ним было в принципе возможно, — так что он теперь довольно трогательно хвастался повсюду тем, как Джуди «прилетела прямо из Парижа, из Франции, на следующий же день». Престиж семьи в Росвилле резко возрастал, если в период невзгод в такую семью возвращались дети; и возрастал тем выше, чем дальше от дома находились дети в момент, когда случалось что-то нехорошее, и чем быстрее покрывали они это расстояние.

Росвилл, как и прежде, вызывал у Джуди такое ощущение, будто ее посадили в клетку. Она знала тут каждого в лицо, знала всех членов семьи каждого из жителей, знала все их взгляды и все их будущее. Мужчины здесь были абсолютно неинтересны, женщины ходили в бесформенных зимних пальто или в таких же бесформенных ситцевых платьях пастельных тонов. Говорить они могли только о кулинарных рецептах, о погоде, детях, о своей последней беременности и о последних беременностях всех своих подруг. Люди, о которых они говорили, редко удостаивались собственного имени. Обычно, рассказывая или сообщая что-то о них, ссылались на родителей или же на место, где такие люди родились или жили. Говорили, например: «Я слышала, что Том — сын стариков Стивенов. — собирается жениться на дочке Мак-Даниэлей» или: «Это дочка Мак-Даниэлей, которая выходит замуж за того парня из Квантико».

Джуди остро ощущала, что должна во что бы то ни стало выбираться отсюда, и теперь уже не только ради самой себя. Она должна была хорошо зарабатывать, чтобы иметь возможность платить по огромным счетам за лечение матери, которые лишь отчасти покрывались страховкой отца. Она писала Ги и другим своим друзьям во Франции, объясняя, почему не может вернуться в Париж; написала она и Эмпресс Миллер, спрашивая, не может ли та порекомендовать ей какую-нибудь работу в Нью-Йорке.

Ги откликнулся немедленно экстравагантной телеграммой:

«ПОКИНУТ И НЕСЧАСТЕН ТЧК ПОТЕРЯЛ ПРАВУЮ РУКУ ТЧК ПОНИМАЮ ТВОИ МОТИВЫ ТЧК КАТЕГОРИЧЕСКИ ОТКАЗЫВАЮСЬ ПРЕКРАЩАТЬ ОТНОШЕНИЯ ТЧК НАДЕЮСЬ ТВОИ НОВЫЕ СВЯЗИ ПОМОГУТ МНЕ УТВЕРДИТЬСЯ АМЕРИКЕ ТЧК ПОСПЕШИ ПОСПЕШИ ТЧК МИЛЛИАРД ПОЦЕЛУЕВ ТЧК ГИ".