Ширин Шафиева – Сальса, Веретено и ноль по Гринвичу (страница 54)

– Остаётся надеяться, что нас не поразит стрела Зевса, если мы переступим через неё, – сказала она. Бану молча перешагнула линию. Ничего не произошло.

– Ты не боишься гнева богов?! – вскричала Лейла, воздев руки, но Бану не забавлял этот спектакль.

– Я в них не верю, – серьёзно ответила она. – Всякое дерьмо случается и без помощи богов. Им следовало бы совершить что-нибудь хорошее, чтобы я в них поверила.

– Ты же вчера говорила, что ты оголтелая язычница, – уличила подругу Лейла.

– Потому что мне была нужна помощь богов, – цинично признала Бану.

– Ну и ладненько. Что там у нас на завтрак? – поинтересовалась Мансура.

Они поели сыра со свежим хлебом, за которым Лейла сбегала в ближайшую пекарню. Бану чувствовала себя умиротворённой, но никак не свободной, в чём боялась признаться подругам. Те из деликатности не расспрашивали её.

После завтрака съездили на местный пляж, усеянный мелкими и острыми, как осколки стекла, ракушками. Волны разгулялись, и все очень скоро устали от купания. Тогда они растянулись на больших пляжных полотенцах, расстеленных прямо на ракушках: светло-коричневые Лейла и Мансура и мертвенно-бледная Бану. Им не хотелось разговаривать, поэтому они просто смотрели по сторонам. В море две женщины в оранжевом и красном платьях купали совершенно голого ребёнка мужского пола лет шести. По берегу медленно плёлся загоревший дочерна мальчик в соломенной шляпе с оборванными полями и с ведром варёной кукурузы в руке. Он так разомлел от жары, что ему даже неохота было выкрикивать название своего товара. Другой мальчик, похожий на первого, как один участник конкурса двойников на другого, прогуливался верхом на тощей гнедой кляче. Где-то за кучами строительного мусора сигналила машина. Наверное, Бану задремала, потому что ей показалось, что кто-то гладит её горячей рукой по спине. Она вздрогнула и вскинула голову, но никого рядом не оказалось. Только её подруги лежали, спрятав лица под шляпки.

К пяти часам вечера Бану начала нервничать.

– Нам не пора ехать в город? – спрашивала она каждые десять минут.

– А куда ты торопишься? – отвечала Лейла, а сама всё многозначительно поглядывала на Мансуру.

– Так ведь сальса начинается скоро!

– На урок мы не пойдём, – категорически заявила Лейла. – Нечего! Ты его не любишь!

Бану закрыла глаза и помотала головой. Когда наступило шесть часов, сердце её учащённо забилось: уже не успеть! Подруги старались отвлечь её, как могли, но ей становилось всё хуже и хуже, как наркоману, не получившему вовремя дозу. Когда часы показали без четверти семь, её так скрутило, что она убежала в туалет, где её долго рвало сначала всем съеденным с утра, а затем морской водой и пустым желудочным соком. «Зря только ладонь резала», – думала Бану в перерывах между спазмами. Совершенно обессиленная, она заползла в спальню, рухнула на кровать и замерла. Но мысли в её голове скакали как ополоумевшие, и внезапно в этой сумятице проскочила одна очень важная. Воспоминание о другом береге того же моря, береге, укрощённом бетоном, где она повстречала черноволосую Фатьму, вручившую ей свою визитную карточку. «Если вам понадобится помощь, я всегда готова оказать её тем, кто пострадал от любви». Осталось только вспомнить, куда она девала эту карточку.

Когда Лейла и Мансура поднялись в спальню, чтобы проведать Бану, та мирно спала, свернувшись костлявым угловатым калачиком на кровати, казавшейся слишком большой для неё. Они укрыли её одеялом и погасили в комнате свет.

Вернулись в город на следующий день, ещё до полудня. Бану как будто воспряла духом, но не знала почему: то ли от того, что сегодня тоже должен был быть урок сальсы, то ли от того, что у неё появилась надежда в лице Фатьмы.

В школе Веретено, не вспоминая о прежних обидах, подошло к Бану и спросило:

– Вы думаете, что уже так научились танцевать, что можете не приходить на занятие?

– Вы скучали по мне? – кокетливо спросила Бану.

– Я? – Веретено немного подумало: соврать – не соврать, как выгоднее, и наконец решило: – Скучал. И не только я. Вагиф вон тоже скучал.

– Какое мне дело до Вагифа? Пусть хоть умрёт от тоски.

– У-у-у, какая ты жестокая.

– Не такая жестокая, как вы.

– А я что, проявлял когда-нибудь жестоким?!

– Вы и сами не замечаете.

– Гызым, я в своей школе всё всегда замечаю, – наставительно произнесло Веретено, а Бану почувствовала себя вдруг очень уставшей: ей показалось, что они оба ведут один и тот же нескончаемый диалог, похожий на стишок «У попа была собака». К счастью, кто-то опять его отвлёк (а отвлекался он легко, как кошка), и цепь разговора на время разомкнуло. В тот день у него было настроение занудствовать – с ним иногда бывало и такое. Он долго разжёвывал и объяснял вещи, казавшиеся элементарными, а под конец начал рассказывать:

– Вот в моё время, когда мы танцевали, нас на занятиях учитель бил палкой. И вот многие это не выдержали, а те, кто выдержали, потом стал хорошим танцором только они.

– Побейте меня! – воскликнула Бану, вызвав оживление среди приунывших учеников. Веретено шокированно посмотрело на неё и ответило:

– Вот будешь себя плохо вести – побью.

«Интересно, плохо – это как?» – подумала Бану.

Тем же вечером, дома, она никак не могла решиться позвонить Фатьме. Необходимость звонить незнакомым людям всегда вселяла в неё ужас. «Если я не позвоню – я умру, и не просто, а в страшных мучениях», – сказала она себе и поудобнее перехватила телефон в мокрой от страха руке.

Фатьма ответила после первого же гудка, и вместо «алло» произнесла:

– Как хорошо, что вы всё-таки решили позвонить мне.

Бану слегка оторопела от этой непринуждённой демонстрации магических способностей.

– Да, это я. Один человек сделал на меня приворот. При помощи восковой куклы. Я видела, их там были сотни.

– Вы нашли свою?

– Нет. Их слишком много, я никогда не смогу её найти.

– Люди находили и лучше спрятанные вещи. Обязательно надо её забрать, без неё я не смогу снять приворот.

– Тогда я поищу её.

– Позвоните мне, когда кукла будет у вас. Придёте ко мне домой с ней вместе. И не бойтесь. Всё будет хорошо!

– Спасибо. До свидания.

Ужасная перспектива маячила перед Бану, и она несколько раз напомнила себе, что терять ей нечего. К тому же она на правой стороне, а Веретено – нет. Если он застанет её за воровством восковых куколок, ему не в чем будет её упрекнуть. Она спасает себя.

Бану было известно расписание всех уроков, которые проводились в школе, ещё она знала со слов Кафара, что Веретено иногда приходит днём, но когда именно и каждый ли день – этого Бану никто не поведал. Так что ей предстояло действовать на свой страх и риск. Приняв решение попробовать выкрасть куклу завтра, она проворочалась в постели без сна почти всю ночь.

Час пополудни – час, когда человек только начинает осознавать бремя наступившего дня. В это время в большинстве офисов наступает обеденный перерыв, а те, кому посчастливилось всю ночь провести за развлечениями в ресторанах и ночных клубах, только продирают глаза, чтобы начать неторопливое шествие к новым увеселениям. Именно этот час выбрала Бану для своей вылазки.

Дверь уже отперли. Дикий ветер, круживший возле школы в хороводе целлофановые пакеты и песок, буквально втолкнул Бану внутрь и захлопнул за ней дверь. Бану перевела дух и на цыпочках начала спускаться.

Школа не издавала ни звука. Только уборщица размахивала тряпкой, как боевым знаменем, вытирая пол в коридоре. Бану рассчитывала пройти мимо неё, не вступая ни в какие лишние разговоры, но женщина бдительно выпрямилась и спросила по-азербайджански:

– А ты куда?

Бану разозлилась и ответила по-русски:

– Вещь вчера оставила в раздевалке, надо забрать. – И с невозмутимым видом направилась в мужскую раздевалку. Что при этом подумала уборщица, её не волновало.

На её счастье, дверь в тайное хранилище была почему-то открыта, и Бану испугалась, что Веретено внутри, но, потянув носом воздух, не уловила и тени его запаха. Проскользнув за дверь, она очутилась в кромешной тьме. А где выключатель, она не знала – в прошлый раз свет для неё зажёг Кафар. Скоро, однако, её глаза привыкли к темноте, а большой зал, где хранились куколки, довольно неплохо освещался благодаря дверному проёму, что вёл во двор. Бану не хотелось подходить к стене: от неё веяло чем-то жутким. Не злым, нет, потому что Веретено никогда не было злым по сути. Скорее в вольтах чувствовалась некая наивная, упрямая глупость. Sancta simplicitus, как подумалось Бану. Веретено напомнило ей детей, которые насаживают на кол жучков и разрывают муравьёв на части только из чистосердечного любопытства. Вряд ли это очаровательное создание осознавало, что делает, и отдавало себе отчёт в своей невыносимой жестокости. Скорее всего, Веретеном не руководило ничего, кроме инстинктов. И это было страшно. Такому человеку невозможно объяснить что-либо, с ним нельзя договориться.

Превозмогая отвращение, Бану прохаживалась вдоль стены, кропотливо рассматривая детали внешности несчастных жертв. Наверху хранились самые старые, над которыми он, видимо, давно уже не работал. Их лиц было не разобрать, а иглы в их телах давным-давно проржавели и осыпались. Те куколки, что висели в нижнем ряду, выглядели посвежее. Среди них искала себя Бану, нашла Зейнаб, злорадно отметив, что Веретено вылепило довольно толстую фигурку, похожую на «палеолитическую Венеру». Но самой Бану не было. Она несколько раз внимательно осмотрела каждую куклу и так и не нашла себя. Она почувствовала отчаяние.