Ширин Шафиева – Сальса, Веретено и ноль по Гринвичу (страница 53)

– И что, мертвец встал?

– Нет.

– Тогда чего ты беспокоишься? Оставь мёртвых мёртвым и спасай живых, пока они ещё живы! Тем более что это твоя профессиональная обязанность.

– У тебя опять Веретено в горле застряло?

– Всё гораздо хуже, чем ты можешь себе представить. И даже гораздо хуже, чем могла себе представить я.

– А так разве может быть? Ну ладно, тогда я скоро приеду.

Бану с облегчением дала отбой и начала звонить Мансуре: та уже вернулась домой из Англии.

– С тебя всё началось, – сказала Бану подруге, – и ты просто обязана мне помочь с этим справиться.

Мансура не возражала: в конце концов, не расскажи она подругам о сальсе, ничего не случилось бы. Поэтому она отложила несколько встреч и явилась к Бану спустя полчаса. Пока ждали Лейлу, Бану рассказала Мансуре некоторые подробности своей любовной эпопеи, которые ускользнули от подруги в ходе неровной, обрывочной и полной истерики переписки по интернету. Когда пришла Лейла, запыхавшаяся и недовольная, Бану выложила самую последнюю новость.

– Ну, – после долгого шокированного молчания заговорила Лейла, – теперь, во всяком случае, мне ясно, что это не ты дура, а он – злобный шаман.

– Сделай на него тоже приворот! – предложила Мансура.

– Вот ещё, это унизительно! – возмутилась Бану.

– Вообще да, пусть тебя любят за то, что ты такая классная, а не за приворот.

– Спасибо, конечно. Но пусть лучше вообще меня оставит в покое. Неужели он за тридцать манатов в месяц готов меня со свету сжить?

– Может, не в деньгах дело, – разумно предположила Лейла. – Ему, наверное, хочется, чтобы вокруг него всегда были поклонницы. Может, какая-то детская психологическая травма. Мы как раз проходим…

– Ай, перестань. Вы, случайно, не проходите снятие приворотов?

– Можно сделать лоботомию.

– Ему или себе?

– Обоим.

– Её уже давно не делают, умник!

– Тогда думай сама, – обиделась Лейла и полезла в интернет.

Бану опустила голову и спрятала лицо в ладонях.

– Не верю, что это происходит со мной.

– Всё ужасное с кем-нибудь происходит, – отозвалась Лейла, прокручивая в компьютере какой-то список.

– Что ты там делаешь? – Мансура заглянула ей через плечо. – Отвороты ищешь?

– Они тут все какие-то… православные. Церковные свечи, «Отче наш», всякое такое.

– Нет, это не годится! – трагически воскликнула Бану. – Только не те, где надо себя «рабой» называть! Хватит с меня рабства. И вообще, я – оголтелая язычница!

– Так, так, так, – бормотала Лейла, орудуя мышью. – Тут, походу, отвороты на соперниц везде, а на себя нет, никто не хочет разлюбить, раз уж повезло влюбиться. А, стой, стой, кажется, что-то…

Три длинноволосые головы склонились над монитором, где на зловещем чёрном фоне белыми буквами был описан ритуал.

Ночь выдалась прозрачная. Луна только что перешла в третью четверть, и простой глаз всё ещё воспринимал её как идеальный круг на небе. Девушки жгли сорняки и высохшие лозы виноградника на участке перед домом: Лейла великодушно предоставила для сегодняшней ворожбы свою дачу, и они втроём снова собрались здесь, спустя почти год с того дня, когда у подруг возникла роковая идея заняться сальсой. Мансура слонялась вокруг костра, утаптывая и выравнивая землю. Бану сидела на скамейке, полной заноз, под инжировым деревом, а Лейла прыгала вокруг неё, размахивая ведёрком с водой, как кадилом, и бормотала названия разных болезней и органов на латыни, изображая экзорциста. Над костром вращалась, будто смерч, туча обезумевших от жажды крови комаров. Один отделился от стаи и вонзил свой хоботок в Бану, и, как только его просвечивающее тело наполнилось кровью, упал замертво.

Искры костра взмывали в ночное небо, и когда Бану смотрела на них сквозь пальцы сложенных рук, ей казалось, что в небе, как сотни лет назад, горят звёзды.

– Ну всё, можно начинать. – Мансура закончила чертить палкой на земле. Бану поднялась с места. Глянула на почти полную луну, висевшую над забором соседского дома, словно голова, насаженная на пику, взяла ведро с водой, фруктовый нож и подошла к костру.

Костёр полыхал в центре большой спирали, которая вела к нему наподобие лабиринта. Бану пошла по спирали, с каждым витком всё сильнее ощущая жар огня. Когда нарисованная тропинка закончилась, Бану остановилась и подняла нож.

– Давай! – крикнула Лейла.

Бану боязливо осмотрела острое лезвие, покрытое разноцветными разводами.

– Не трусь!

Крепко зажмурившись, Бану что есть силы полоснула по ладони ножом и вздрогнула от боли. Горячая кровь побежала по запястью, обжигая кожу. Бану направила струйку крови в костёр, и капли зашипели, испаряясь. Сильно запахло железом.

– Как кровь моя горит, так и любовь моя пылает, мучительная, беспощадная, жгучая, – пробормотала Бану, чувствуя себя на редкость глупо. – Как этот огонь я водой заливаю, так и любовь свою гашу. – Она вылила воду из ведра на костёр, и её лицо обдало паром. Стало темно, и только окна дома приветливо светились.

– Ну что, как? – Лейла нетерпеливо подскакивала на месте.

– Не знаю. Я ничего не чувствую, и у меня болит рука.

Мансура с лёгким содроганием посмотрела на рассечённую ладонь Бану, а Лейла – с нескрываемым интересом. Бану же почувствовала, как ночь смыкается над её головой, становясь намного темнее. Бросив взгляд на окна дома напротив, она поняла, что это всего лишь соседи погасили у себя свет. Ей стало совсем неуютно. В довершение всего с остывающей крыши над их головами раздалось жуткое уханье совы. С минуту девушки стояли неподвижно, окаменев от неожиданности и ужаса, а затем Бану сказала робко:

– Это просто сова. Славная пушистая сова, похожая на кошку. И у неё наверняка там наверху гнёздышко с тремя толстыми маленькими совятами.

– Вы знали, что у вас на чердаке живёт сова? – поинтересовалась Мансура.

– У нас что, есть чердак?! Кстати, я слышала, что сова приносит смерть. У знакомых наших знакомых, которые жили в районе, однажды так было. К ним ночью прилетела сова. Они в доме услышали её уханье, и тогда отец семейства полез на крышу, чтобы её прогнать. Они испугались, что она принесёт им смерть. И когда он полез, его лестница поехала, он упал и сломал себе шею.

– Пока всё логично, – сказала Мансура.

– Дайан да![30] Это ещё не всё. Там ещё дочка была, семнадцать лет ей было. И у неё был тайный чувак. Они, в общем, только три дня по отцу справили, и она захотела со своим парнем встретиться. Тайком. Они договорились, что ночью она ему посигналит свечой. И она посигналила. Но задела огнём занавеску, начался пожар, и они все сгорели.

– Надеюсь, сова успела спастись, – пробормотала Бану.

– Давайте чай пить, – предложила Мансура, предпочитавшая все проблемы решать с помощью-чая.

– Только не здесь, а в доме. Тут нас комары сожрут. – Лейла побежала в дом и начала хлопотать, заваривая чай. Бану ушла в ванную комнату перевязывать рану. Кажется, она перестаралась и слишком глубоко порезала ладонь. Рука противно пульсировала.

– Ну как теперь ты себя чувствуешь? – спросила Мансура. Бану съела конфету, чуть не сломав себе зубы о грильяж, и некоторое время прислушивалась к своим ощущениям.

– Нет никаких изменений.

Лейла подскочила к ней и сунула под нос телефон с фотографией Веретена.

– Что?! Опиши мне его!

– Его губы – как лепестки фиалки. Его кожа – как карамель. Его глаза – как бархат. Хочется затискать его до смерти, – монотонно проговорила Бану.

– Наверное, надо поспать, утром проснёшься здоровая, – с некоторым сомнением в голосе произнесла Мансура.

– Если только не начнётся гангрена, – ободряюще добавила Лейла, глядя на рану, которую Бану кое-как залепила пластырем – бинтов на даче не нашлось.

Они допили чай в тревожном молчании. За окном в небе пролетело что-то светящееся. Неизвестный зверь скрёбся в дверь чёрного хода. Поднимался колючий песчаный ветер. Бану казалось, что они сидят в последнем в мире убежище, а снаружи их атакуют враждебные силы природы.

Почему-то она мёрзла, хотя жара соответствовала сезону. Ей и правда захотелось спать, и она ушла на второй этаж, заняв западную комнату, потому что слишком хорошо помнила, каково это – просыпаться от того, что солнце забирается тебе в глаза.

– Думаешь, ритуал сработал? – спросила Мансура Лейлу.

– Надеюсь. А то она мне весь мозг вынесла этим Веретеном.

– Знаешь, мне тогда показалось, что вокруг нас кто-то ходит.

– На всякий случай пойду проверю все двери.

Мансура кивнула, но про себя подумала, что если кто-то был рядом с ними во время ритуала, то двери его не остановят.

Утром Бану проснулась от странного жужжания и стрёкота. Пытаясь определить источник шума, она нашла между сеткой от насекомых и оконной рамой маленькую песчаного цвета кобылку, неизвестно как попавшую туда. Бану открыла окно и сняла сетку, чтобы кобылка могла улететь, но та почему-то медлила – возможно, у неё были повреждены крылья. Бану пришлось бережно взять её в руку и нести через весь дом. Она вышла через дверь, что вела из кухни на участок, и отпустила кобылку в заросли виноградника. Тут она заметила на земле странную линию, словно кто-то лил чёрную густую жидкость тонкой струйкой. Пройдя вдоль линии, Бану обнаружила, что линия окольцовывает весь дом и не имеет ни начала, ни конца. Она побежала будить подруг.

В изумлении они осмотрели линию несколько раз, Лейла даже упала на колени и понюхала её, но ничего не учуяла.