Ширин Шафиева – Сальса, Веретено и ноль по Гринвичу (страница 51)

Подъезд был расписан пасторальными сценами, но краски от времени потемнели и растрескались. Роскошные кованые перила, местами продавленные, извивались, как клубок змей, а ступеньки оказались щербатыми, словно по ним скатилось чугунное ядро. В здании было темнее, чем должно было быть в это время суток. Бану стало страшно, но нездоровое любопытство гнало её дальше. Поднявшись на второй этаж, она пошла по длинному коридору. Старые доски так и прыгали у неё под ногами, но шума не издавали. Несколько раз Бану напомнила себе, что это всего лишь сон. Из-за приоткрытой двери в конце коридора падала косая полоса света, тусклого и умирающего в пыли. По своей недавно приобретённой привычке Бану остановилась у двери, чтобы подслушать. Она услышала мужской голос, несомненно, принадлежавший Веретену:

– Хочется быть птичкой и прилететь к тебе.

– Моё окно всегда для вас открыто, – отозвался женский голос, на редкость противный, как показалось Бану.

– Это сон. Это несчастный жалкий сон, я сама всё придумала, – прошептала Бану, чувствуя, как изнутри какие-то сухие щупальца впиваются ей в горло. Она едва подавила рыдания. Вслушиваясь в воркование, доносящееся из-за двери, Бану нащупала на стоявшем рядом разваливающемся комоде железный лом, покрепче сжала его в руке и взялась за дверную ручку.

– И ради меня ты оставишь домашний очаг? Уйдёшь куда глаза глядят?

– Очага у меня нет. Скорее пепелище.

«Никто, кроме меня самой, не может так разговаривать, – подумала Бану. – Там нет никого, кроме меня».

С воинственным криком и ломом на изготовку она впрыгнула в комнату и не увидела в ней ни единой живой души.

– Так этот противный голос исходил от меня, – с раздражением сказала Бану вслух. – Где ты, Веретено?!

Комната была уставлена пыльной мебелью, некогда роскошной, резной деревянной мебелью, которую насквозь проели жуки. Оставаться здесь одной Бану не захотелось. На несколько секунд она забыла имя Веретена, потом взяла себя в руки, вспомнила и позвала так громко, что ей показалось, будто она закричала не только во сне, но и наяву. Он появился позади Бану. Его лицо непрерывно менялось, и с такой скоростью, что у неё зарябило в глазах.

– Да-да, – ехидно сказала она, наблюдая за тем, как его личины следуют одна за другой, – очень жизненно. В этом вы весь.

Она схватила его за шиворот и изо всех сил встряхнула. И тут вдруг Веретено стало самим собой. Сколько ни вглядывалась Бану в его лицо, оно оставалось таким же, как наяву. От его тела даже исходило тепло, а подавшись вперёд, Бану уловила его запах.

И тогда он впился в неё каким-то диким, людоедским поцелуем. Бану мгновенно утратила осознание: в этот миг ей не хотелось знать, что всё происходящее – лишь сон. Веретено обнимало её так сильно, что ноги Бану отрывались от пола. В суматохе они ударялись о мебель, Веретено протащило Бану по клавишам пыльного расстроенного пианино, огласившего пустой дом своим рёвом. Он куда-то повлёк её, и Бану было всё равно куда.

Она почувствовала спиной пустоту. Её тело висело над шахтой лифта. «Зачем здесь лифт?!» – запаниковала Бану и взглянула на Веретено. Оно снова менялось, превращаясь в отвратительную тварь с влажными фиолетовыми губами, похожими на плотоядный тропический цветок. Мерзко улыбнувшись, он швырнул её вниз, в темноту.

На несколько секунд падения у Бану захватило дух, и она решила, что сейчас проснётся, но сон почему-то не отпустил её. Она приземлилась во что-то мягкое, похожее на большие резиновые трубки. При более пристальном рассмотрении трубки оказались телами людей. Они были мертвы, но шевелились, смотрели на Бану белыми глазами и издавали стоны. Бану не испугалась. Их лица показались ей знакомыми: кажется, всех их Бану видела на уроках сальсы. Она попыталась ползти вверх по стене, но шахта была покрыта изнутри скользкой слизью, и чем больше усилий прикладывала Бану, тем быстрее она срывалась вниз. Наверху, в квадратике света, показалась тёмная голова. Человек чиркнул спичкой, и на мгновение пламя осветило чёрные провалы глаз под надломленными бровями. Веретено позволило спичке упасть в шахту, и, несмотря на долгий полёт, она не погасла, но разгорелась ещё сильнее. Трупы вспыхнули, и Бану почувствовала, как огонь срывает с неё плоть, и в считаные секунды от неё остались лишь обугленные кости. Она начала задыхаться и проснулась.

Сон не оставил по себе никаких неприятных ощущений: настолько Бану упорствовала в своей любви, что ей запомнилась лишь первая его часть, а шахту лифта она запихала далеко в подсознание, где затем эта информация удалилась за ненадобностью.

Новому дню исполнилось лишь четыре часа. Заснуть Бану уже не могла, и, когда ей надоело ворочаться с боку на бок, она включила ноутбук и отправилась в рейд по странице школы. Раньше ей никак не хватало терпения посмотреть все фотографии, но сейчас она не могла думать ни о чём другом. Кропотливо продиралась она через летописи истории школы и вот уже добралась до фотографий с пляжной вечеринки.

Они были странными. Сначала Бану не могла понять, что с ними не так, но в них было нечто жутковатое, как в обращённом видеоряде. Обычные люди, немного голые, правда, танцуют толпой на пляже. Все в одинаковых позах. Видимо, они повторяют движения за кем-то, кто стоит на помосте. У всех одинаковые восторженные улыбки на лицах. Их руки воздеты, как будто они в экстазе молятся. «Они молятся Веретену. Да они же секта!» – с ужасом поняла Бану и щёлкнула по следующей фотографии. На ней все стояли на коленях, всё так же протягивая к Учителю руки и не сводя с него глаз, полных восторженного обожания. «Чума на оба ваши дома, – сказала себе Бану, всегда цитировавшая Шекспира на нервной почве, – надеюсь, я так со стороны не выгляжу». Бану внезапно стало очень холодно, и она натянула ночную рубашку на колени.

Весь день от страха у неё болел живот, и впервые за всё время она пожелала, чтобы Веретена в школе не было. Но он, как всегда, сделал всё наоборот. Он не только пришёл раньше, чем обычно, но ещё и преследовал Бану по пятам.

– Иди сюда, – вопило Веретено и тянуло к Бану свои бронзовые руки. Бану делала вид, что убегает. Он поймал её и ухватил за талию, измеряя её пальцами. Талия оказалась такой тонкой, что у Веретена даже не нашлось слов, чтобы прокомментировать это: он просто скорчил потрясённую рожу. Бану вспомнила фрагмент своего сна, покраснела и убежала в раздевалку.

Там её поджидал Кафар, более бледный, чем обычно, и, может, это было всего лишь воображение Бану, но ей показалось, что он слегка просвечивает.

– Готова?

– Он в коридоре.

– Так. Я его отвлеку, а ты быстро беги в мужскую раздевалку. – Кафар выскользнул в коридор. Скоро со стороны кабинета послышался грохот, как будто там кидались мебелью. Бану высунула голову из-за двери и увидела, что Веретено побежало на шум. Тогда она, не замеченная никем, прошмыгнула в мужскую раздевалку.

Здесь было немного неуютно и пахло мужицким потом от одежды, разбросанной по стульям. Бану быстро пересекла комнату и остановилась у противоположной стены, в мощной толще которой зиял проём.

Зазывно вздувалась замызганная жёлтая занавеска, при особенно сильных порывах сквозняка мягко касаясь лица Бану. За занавеской скрипела приоткрытая железная дверь, из-за которой тянуло сыростью. Внезапно за спиной Бану возник Кафар, напугав её до полусмерти.

– Ну, что, пойдём, – нетерпеливо позвал он и исчез в темноте. Бану решительно шагнула вслед за ним. Стоило ей оказаться за дверью, как вокруг воцарилась тишина, словно школа танцев с её весёлым возбуждением и гомоном голосов, пытающихся перекричать друг друга, осталась на несколько километров позади. Постояв с минуту, Бану привыкла к полумраку и ступила на зыбкий пол, где кто-то постелил доски. Они шатались под её каблуками, что-то хрустело при каждом её шаге, а она вдруг уловила в холодном заплесневелом воздухе ноту дурманящего аромата и поняла – Веретено прошло здесь недавно.

Прямо перед дверью темнела чёрная махина какого-то механизма с огромным колесом, словно Бану очутилась внутри гигантских часов. На вершину платформы, поддерживающей колесо, можно было бы вскарабкаться по железной лестнице с искорёженными ступенями. «Кафар не солгал», – подумала Бану отрешённо и пошла дальше. Помещение разветвлялось. Бану ушла направо – стены, покрытые обсыпавшимся кафелем, стекло хрустит под ногами. Здесь явно когда-то располагался туалет. Пройдя несколько маленьких комнат и коридор, она дошла до последней, где в стене был заложенный кирпичом арочный проём, из-за которого доносились голоса – проём вёл прямиком в зал. Бану стояла там, затаив дыхание и слушая жизнь школы, её музыку и её смех. Бану слегка трясло от мысли, что она находится в запретной зоне, в тайном логове, о котором никто не знает.

Слева были две просторные комнаты, большая из них перекрыта крестовыми сводами и имела один неф, отделённый рядом колонн. Пол под высокими полукруглыми арками затопило водой, в которую с унылой ритмичностью падали капли. На потолке в меньшей комнате сохранились облезлые остатки гипсовой лепнины, из розетки свешивался остов люстры, в котором надрывалась, мигая, одинокая тусклая лампочка. Бану исследовала эту комнату: здесь в двух стенах чернели провалы, похожие на кладовки, но их истинную глубину Бану не смогла оценить, потому что зайти внутрь она не посмела. У стены в сводчатом зале каменная лестница вела к двустворчатой решётке. Бану осторожно поднялась по неровным ступенькам и выяснила, что решётка не заперта. Вынув кусок арматуры, вставленный в проушины, она вышла во двор, заросший сорняками и молодыми, но уже высокими и крепкими «вонючками». Затем, испугавшись вдруг, что её увидят жильцы соседних домов, она вернулась в подвал и снова закрепила решётку, а потом повернулась, и взгляд её наткнулся на противоположную стену, которая была освещена падавшим из дверного проёма светом. И тут Бану словно приросла к ступеньке.