Ширин Шафиева – Не спи под инжировым деревом (страница 38)
В день сдачи надгробья позвонил Ниязи и с непонятным мне триумфом закричал:
– Этот ушлёпок говорит, что памятник ещё не готов, но «совсем скоро будет!».
– Ну, ты предупреждал, что так будет.
– Да! И чтобы так не было, я взял твою фотку и отнёс её этому торопыге.
– Хочешь его растрогать, что ли?
– Нет, сказал, что покойник – это ты. А ты возьмёшь и явишься ему. Вопрошая, почему могила твоя до сих пор без памятника, почему не исполнил он данного им обещания.
– Ну, нет, – твёрдо сказал я. – В этом спектакле я не играю. Он сразу поймёт, что мы его разыгрываем.
– Всё будет натуралистично. Никаких переборов. Тихо войдёшь в цех, как только он тебя заметит – уйдёшь.
– У меня репетиции!
– Когда?
– Когда я не ем и не сплю!
– Ну не будь ты таким скучным куском мяса! – с ощутимым даже по телефону отчаянием завопил Ниязи. – Это же весело! Тебя что, Эмиль покусал?
«В самом деле, – подумал я, – Эмиль же меня вроде бы не кусал».
– Хороший аргумент. Ладно, будь по-твоему. Что я должен делать?
Скульптор оказался тощим тёмным человеком с глубоко запавшими глазами, очень похожим на своих непосредственных клиентов, когда они уже немного полежат в покое под сухой апшеронской землёй. Имя его было Ибрагим – как песня группы Queen, как хруст в костях.
Когда мы с Ниязи осторожно заглянули в окно мастерской, он задумчиво созерцал скрытый от наших глаз эскиз, то придвигаясь ближе, то отступая и время от времени испуская клокочущий вздох. Кажется, его одолели родовые муки творчества.
– И каков план? – спросил я, когда мы отошли от мастерской на приличное расстояние.
– Ты пока не похож на покойника. – Ниязи осмотрел меня и нахмурился, мгновенно оживив пейзаж своего лба целым Гранд-Каньоном складок.
– И что теперь?
– Как выглядит ваш домашний призрак?
– Ну, она не молода и не красива.
– А из признаков призрака?
– Не просвечивает, если ты об этом. Выглядит совершенно обычно. И уж во всяком случае, выглядит более живой, чем этот Ибрагим.
– Нет, это не годится. – Ниязи нервно постучал костяшками пальцев друг об друга. – Ты в роли мертвеца должен выглядеть убедительно. – Тут он проворно наклонился, зачерпнул горсть серой пыли и самым подлым образом хлопнул меня по голове. Я успел зажмуриться, но не успел закрыть рот и несколько минут только кашлял, пытаясь выговорить хоть какие-нибудь ругательства в адрес Ниязи.
– Ты, больной сукин сын, я же дух, а не зомби! – выкрикнул я, проплевавшись.
– Прибереги свой праведный гнев для нашего скульптора, – хихикнул мой приятель.
– Если он меня вообще теперь узнает. На фотографии я чистый. – Попытка разглядеть в телефонном экране своё отражение закончилась бесславно. Ниязи тем временем перебирал волосы у меня на голове с таким важным видом, как будто воображал себя известным стилистом. Только вместо укладочного средства была засохшая земля.
– Жизнерадостный жирный блеск нам не нужен, – сказал он, возя пыльными ладонями по моему лбу.
– Нет у меня никакого жирного блеска! Кончай меня лапать! – Я попытался отпихнуть Ниязи, но тот отскочил раньше, и я только пронзил руками ни в чём не повинный воздух.
– Так, отлично. – Главный режиссёр предстоящего спектакля решил, что грима с меня хватит. – Теперь вспомни Гамлета.
– Отца?
– Его, родимого. Помнишь? Он был печальный, тихий, вёл себя культурно…
– В отличие от нашего призрака, – ввернул я.
– Нордический характер. Будь как он. В меру – загробной печали, в меру – чувства собственного достоинства, а главное – упрёк. Ему должно стать не столько страшно, сколько стыдно, понимаешь?
– Скорее всего он просто поймёт, что это – пранк, – уныло возразил я.
– Ты недооцениваешь степень суеверности необразованных масс.
– Мы с тёткой Мануш вроде бы уже выяснили, что призраки – это не суеверия.
– Тем более. Почему бы Ибрагиму не поверить в то, что ты мёртвый? Думаешь, часто ему надгробья для живых заказывают?
Я сдался и, чувствуя себя полным идиотом, не зная, что мне говорить, направился к мастерской.
Ибрагим всё ещё пребывал в состоянии фрустрации перед своим эскизом (уж не моего ли памятника набросок это был?), когда я, собравшись с духом и убедив себя, что это не страшнее, чем давать концерт перед толпой людей, безмолвно вступил в мастерскую и взором печальным и гневным вперился в скульптора.
Погружённый в раздумья, он заметил меня только после того, как я тяжело вздохнул. Было забавно наблюдать за тем, как на его мумифицировавшемся под бакинскими солнцем и ветром лице поочерёдно сменяли друг друга выражения замешательства, узнавания и потрясения. Готовый в любой момент сделать ноги или произнести убедительную оправдательную речь – в зависимости от обстоятельств, я заскользил в направлении Ибрагима. В первое мгновение тот не шевелился, а в следующее – дёрнулся назад так резко, что сшиб табурет и напугал меня. Я сглотнул всухую. Хотелось верить, что он устрашился сильнее, чем я. И что адреналин не выкрасит мои аристократически серые щёки коммунистическим красным. Пора было разбавить тишину убедительными словами, но ничего не шло на ум. Тогда я просто подошёл к эскизу и посмотрел на него.
Это действительно был проект моего памятника, исполненный довольно-таки искусно, насколько я разбираюсь в рисунке. И проект был не завершён. Что-то не устраивало нашего Микеланджело. Возможно, он был из тех невыносимых людей, которые затягивают любую работу до бесконечности под предлогом стремления к совершенству.
За окном мелькнула физиономия Ниязи, и я, поддавшись внезапному порыву актёрского вдохновения, простёр в вопросительно-упрекающем жесте обе руки к наброску памятника. И тогда Ибрагим заговорил со мной – голос у него хрипел и сипел, что легко объяснялось стоявшей на столике пепельницей, в которую окурки были напихано густо, как бакинский бомонд в празднующий своё открытие бутик.
– Это ты? – спросил Ибрагим. Тупейший вопрос. Ясно, что я – это я, а не кто-нибудь другой. На всякий случай я ничего не ответил. И тогда Ибрагим решил уточнить:
– Это твой памятник я делаю?
– Это мой памятник ты
– Аллахом клянусь, я всё сделаю! Видишь сам – работаю над твоим памятником. Всё хочу, чтобы как лучше было. – К моему изумлению и восхищению, Ибрагим казался не испуганным, а скорее огорчённым и пристыженным. – Ты скажи мне – вот этот вариант тебе нравится?
С отрешённым видом, приличествующим, на мой взгляд, призраку, я кивнул.
– Хорошо, – с облегчением сказал Ибрагим. – Я сейчас же начну резать камень. Ночи спать не буду, клянусь тебе, никакой другой работы не возьму, пока не будет готов твой памятник.
– Хорошо, – прошелестел я, краем глаза наблюдая за Ниязи, который корчил за окном рожи, означавшие: «Пора уходить». Правильно истолковав моё движение в сторону двери, Ибрагим неожиданно воскликнул:
– Постой!
Я остановился, гадая, уж не раскусили ли меня.
– Спросить хочу, если можно.
Я молчал.
– У меня сын… год назад погиб. Пьяный ублюдок на машине сбил его на автобусной остановке вместе с его невестой. Обоих насмерть. Скажи мне… как там?
Пришлось хорошо подумать, прежде чем ответить – теперь мне предстояла не маленькая безобидная ложь, а ложь, так сказать, фундаментальная. И я решил ответить, исходя из своих скудных познаний в этой области и гораздо более обширных собственных верований.
– Там хорошо. Спокойно и интересно. Как в приятном сне.
– Ад есть? – быстро спросил Ибрагим, глядя на меня с какой-то отчаянной жадностью.
– Ад есть только для тех, кто верит, что должен в него попасть.
– Я увижу ещё сына? Когда умру? Мы встретимся?
– Да, – твёрдо сказал я. Рассуждения мои были таковы: если после смерти человек отбрасывает все свои земные и кровные привязанности, то он и не вспомнит, что когда-то при жизни хотел встретиться с умершими близкими. Если же любовь после смерти сохраняется, то значит, это специально так устроено, чтобы люди могли воссоединиться в загробной жизни. Тут мне в голову вполз неприятный вопрос: а как же быть с повторно женившимися вдовцами? Будут ли они после смерти с первой, главной, так сказать, женой? Или останутся со второй, законной и, возможно, не менее любимой, а первая будет благополучно забыта? Кто же тогда достанется первой, бедняжке? Или они станут жить втроём, в счастье и согласии? Усилием воли я заставил себя не думать об этом.
– Ты не видел его там? – а вот это был совсем уж бессмысленный вопрос. С какой стати?!
– Нет, – мой голос звучал ровно. – Мы ведь не были знакомы при жизни. – Мне хотелось уйти. Вдобавок я чувствовал, что лицо моё начинает потеть под тонким слоем земли. Что будет, если Ибрагим это заметит? Привидения не потеют. Духота стояла такая, что я чуть было не начал обмахиваться рукой, но вовремя опомнился. А скульптор продолжал заваливать меня вопросами:
– Бог есть?
– Я его не видел, – дипломатично ответил я.