Шимун Врочек – Призраки и пулеметы (страница 78)

На этом заканчиваю мои записки. Тетрадь эту оставлю я в первой же гостинице, в надежде, что любопытный ее хозяин прочтет и перескажет мою историю своим постояльцам. И пусть молва треплет ее, как бросают и перекатывают морские волны бутылку с просьбой о помощи. Пусть ее несут дирижабли, толкают вперед колеса пароходов, пусть блуждает она в клубах пара на улицах городов, пока не отыщет в этом заполненном машинами мире человека.

Андрей Гребенщиков

Deum Machina

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую, и птицы да полетят над землею по тверди небесной. И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее. И был вечер и было утро – день пятый.

В левой руке – пергаментный свиток, скрепленный печатью из еще чуть теплого сургуча, в правой – обрывок старой газеты с неряшливыми закорючками-кляксами в некогда белом уголке. Особой разницы между письменами нет: что импозантный, искусственно состаренный пергамент, доставленный пневмопочтой, что жалкий огрызок несвежей бульварной газетенки, полученный от нервного курьера, – и тут, и там отсроченный приговор. С этого момента жизнь начинает течь по-другому, обретает новое измерение: не в годах или десятилетиях, даже не в месяцах и неделях, всего лишь в днях. Скажем, жизнь длиной в пять дней. Или семь. Звучит? Остается только выбрать, какая из бумажек станет «финальной».

Кидаю дурные, но давно ожидаемые вести на захламленный стол. Не вести, конечно, а их несчастных носителей. Весть, к сожалению, не приложишь с размаху о деревянную поверхность стола, не выкинешь с наслаждением в помойное ведро, не растопчешь, не сожжешь и не порвешь на сотни кусочков. Весть – особенно поганая – мерзким жучком засядет в голове, и выбьешь ты ее только вместе с собственными мозгами… Как выбьешь? О тот же рабочий стол, например. О стену или шкаф, можно о подоконник или входную дверь. Выбор велик, как никогда. Да-с…

Осторожно поднимаюсь из продавленного, но сохранившего удобство кресла. Оно старенькое, с потрескавшейся во многих местах кожей, с истертыми ручками, давно утратившими малейший намек на лак, и я берегу его – из уважения к годам и общим воспоминаниям. Любимое кресло переживет меня – радует ли это? Убивает бесконечной иронией? Не знаю, попытаюсь думать о хорошем. Пусть верный спутник всех моих бессонных ночей увидит, как беспокойный хозяин наконец угомонился, и испытает свое маленькое, но вполне заслуженное мебельное счастье, так похожее на облегчение.

Эх, плохо нынче с позитивом! Не хочется ни успокаиваться, ни угомоняться, ни поганые вести вышибать с мозгами. Черт, ведь знал, что так будет! Знал, что идет к этому неуклонно! Знал, и все равно оказался не готов. Черт, черт, черт!

Понимаю, что ношусь по комнате, как умалишенный, и во все горло выкрикиваю непотребные ругательства. Замираю на месте. Стыдно-то как, не по-мужски. Заистерил, подобно базарной бабе. Тьфу ты!

Рука сама тянется к запретному штофу с успокоительной настойкой. С негодованием одергиваю чрезмерно инициативную конечность, не время сейчас непотребство чинить да сознание парами спиртными туманить. А для чего сейчас время? Устроить прощальный кутеж? Глупо. Сбежать в дали непроглядные? Найдут. Думу тяжелую думать? Так на это весь прошедший год был, а дума так и не надумалась.

Иду к зеркалу – интересно посмотреть в лицо отчаявшемуся до края человека. Удивленно хмыкаю: кроме несвойственной мне бледности, ничего не выдает душевных мук. Не видно сумасшествия в глазах, седые волосы на макушке не шевелятся от ужаса, физиономия не кривится в устрашающих гримасах. На вид – еще вполне презентабельный господин, солидный, уверенный, надежный. «Уважаемый ученый», «великий соотечественник» «просвещенный муж» – так ли давно газетчики осыпали его громкими эпитетами? Его… Как было бы здорово, если бы «меня» вдруг превратилось в «его», в бессмысленное отражение в стекле. Ему ведь все равно, ему нечего терять, не о чем вспоминать и жалеть. Хочешь, я отдам тебе свое имя? А вместе с ним и судьбу! Что скажешь? Пять дней жизни в настоящем мире, каково? Только пусти меня в свое зазеркалье, это ведь честный обмен.

Но отражение молчит. Тупо таращится на меня и молчит. Ни укора, ни сочувствия во взгляде. Одна пустота.

– Что пялишься, болван?! Ответь мне. Немедленно! С тобой разговаривает…

Ну вот, опять сорвался. Кулаком грожу зеркалу. Может, еще за тростью сбегать, так оно весомее будет?.. Ну, чистый болван, по-другому и не скажешь. Надо же так перетрусить – до потери всякого достоинства. Хорошо хоть слуги у меня сплошь механические, некому оценить глубину падения «светоча имперской науки». И друзей живых тоже не осталось. Нет, не умерли, слава богу, просто перестали быть друзьями, постепенно отдалились, став сперва добрыми приятелями, затем просто приятелями, потом знакомыми, ну и закончилось все тенями из прошлого. Вернее, далекого прошлого. А может, оно и лучше – никого не «потоплю» вместе с собой, некому будет изнывать в тщетных попытках спасения еще одной заблудшей души. Зачем мне слезы и страдания хороших, ни в чем не повинных людей? Принесут облегчение? Полнейшая ерунда, незачем раздувать и без того непомерную вину. А так я ответственен только перед собой и своими предками, чьим немалым наследством распорядился неразумно. Но предкам деньги давно ни к чему, вряд ли с той стороны могильной плиты они осудят потомка за столь странное мотовство, не доставившее радости самому транжире. Скорее, на том судилище с меня спросят за прервавшуюся семейную линию – некогда было «великому ученому» обзаводиться женой и кучей ребятишек, нерадивец все свое время потратил на механические игрушки, а им фамилию не передашь, ключи от поместья не вручишь. Да и какое поместье, одна видимость. Вроде бы и на месте старинный дом, обширные угодья, еще блестят свежей краской возведенные в позапрошлом году гигантские постройки, а забор высок и грозен, как никогда ранее. Одна беда – заложена вся эта благодать и даже перезаложена. У разных лиц. Очень неприятных и опасных, надо сказать, лиц. А когда подлог залога (вот ведь ересь казуистская) вскроется, означенные лица свою «неприятность» сменят на гораздо более убийственную «озлобленность». Причем убийственную – в прямом смысле этого неправедного слова.

Подхожу к вечно запертому окну. Раньше звуки из внешнего мира мешали работать, не давая сосредоточиться и как следует подумать, ныне же я сойду с ума, если останусь наедине с беспощадной тишиной. С трудом распахиваю непослушные рамы, сопротивляющиеся непривычному действу, и кабинет мгновенно наполняется жужжанием, присвистом и стрекотом, доносящимся из сада. Это шумит механический дворник – с удовольствием наблюдаю за его работой, наслаждаюсь металлической грацией, отмечаю четкость и плавность движений. Настоящий шедевр инженерной мысли, гениальное творение, которым следует гордиться, однако с гордостью нынче плохо. Иссякла она, улетучилась в неизвестном направлении.

Надолго отвлечься не получается, уже через несколько минут глаза перестают замечать старания усердного автомата, а уши – различать железную музыку. Мысли возвращаются в прежнее безрадостное русло. При всей беззаветной любви к машинам, именно сейчас мне отчаянно не хватает людей. Одного человека, конкретного, который, собственно, всю кашу и заварил. Моего помощника, неизменно прозывавшего себя новомодным эвфемизмом «движитель торговых сношений». Торгаш, если по-человечески, купчишка на паях.

«Вы, Ваше высокоблагородие, уникальный ум, незаурядный творец от настоящей, истинной науки грядущего, Вам бы всецело отдаться высоким материям, созидать во славу Отечества, денно и нощно трудиться не покладая рук, множа блага Империи. А Вы драгоценный дар, ниспосланный свыше, на пустое тратите – маетесь бухгалтерией, в которой ничего не смыслите, пред бюрократами-казнокрадами унижаетесь, пытаясь в толоконные лбы вложить светлые идеи. Зачем по рвачам-банкирам ходите, кредиты неподъемные вымаливая? Что Вам делать в торговой гильдии среди пронырливых хитрованов, промышляющих обманом непотребным да лукавством бессовестным? Вы, Ваше высокоблагородие, обладатель самых завидных талантов, однако ж в делах низменных, с коммерцией подвязанных, дока, честно признаем, небольшой. Каждый обязан заниматься причитающимся ему делом: ученый – наукой, а движитель торговых сношений – обслугой этого ученого. Деньги на мануфактурные и изыскательские нужды добывать, сырье по наименьшим ценам закупать, продукцию сбывать с наибольшей выгодой и скоростью, документооборот блюсти, со столоначальниками и прочими важными чинами дружбу водить, от нападков бессовестных конкурентов защищать, одним словом – обеспечивать покой и уют нашего светоча!»

Ох и сладко пел паразит, соловьем заливался. Лестью пронять меня трудно, и без елея могу по достоинству оценить собственные конструкторские возможности, однако соблазнил «движитель» «светоча» обещаниями снять ненавистное бремя ненавистных обязанностей. Одна бухгалтерия сколько крови попила, а уж про утомительные походы по присутственным местам лучше и не вспоминать. Не мое это, потому и сдался практически без боя, доверил всю черновую работу проходимцу с хорошими рекомендациями…