Шимун Врочек – Призраки и пулеметы (страница 80)
Переходим к лаконичным и предельно конкретным авторам записки на газете. Тут все просто. Подчеркнутая двумя жирными линиями дата и не менее жирный восклицательный знак после нее. Ёмко. Дата платежа, который никак нельзя пропустить. Эти люди простили мне одну просрочку, больше поблажек не будет. Не тот контингент.
– Понятно, – аккуратно скатываю послание в трубочку и прицельно кидаю получившийся метательный снаряд в корзину. Мимо. Эйфория эйфорией, а руки до сих пор не слушаются. Дрожат, предатели.
Итак, все худшие ожидания сбылись. С этой стороны отмерено мне ровно пять дней. На шестой… что будет на шестой, лучше не представлять – о нечеловеческой жестокости моих «партнеров» ходят легенды, одна страшнее другой. Гораздо милосерднее по отношению к себе удавиться или утопиться. «Замечательных» заемщиков нашел мой ненаглядный помощничек… Одно слово – движитель!
Но не стоит обольщаться и на счет банкиров, приславших витиеватый ультиматум на пергаменте. Дорогие костюмы, широкие улыбки, великосветские речи, безупречные манеры не помогут забыть того маленького неприятного факта, что под трехэтажным зданием самого респектабельного в наших краях банка есть подвал с прекрасной звукоизоляцией и выдающимся инструментарием для погашения просроченной задолженности.
На изучение пергамента трачу два с половиной часа. Из множества сухих терминов, высокопарных фраз и нагромождения официозной лексики выуживаю все те же пять суток. Стоило ли марать дорогую бумагу и мучить писца, с завидным усердием выводившего тысячи каллиграфических знаков, ради одной даты? Огрызок газеты с шестью цифрами, разграниченными двумя точками – после дня и месяца, гораздо честнее. Учитесь, господа банкиры Ее заморского Королевского величества.
Эх, не вернул бы кредит государственному банку родной Империи, отделался бы каторгой! А у подданных деспотичной стервы Королевы нрав крутой, сантиментами и юридическими условностями Уголовного Уложения себя не обременяют… Сам виноват, купился на низкий процент, за жадность ныне заплачу сполна.
Вот такая дилемма. Есть пара нелицеприятных кредиторов и внушительная сумма денег, собранная по всем возможным и невозможным сусекам. Внушительной суммы достаточно для того, чтобы отбиться на короткий срок от одного из врагов. И тогда меня убьют не дважды, а всего лишь раз. Остается выбрать того, кто отправит горе-изобретателя в мир иной. Навернув безрадостный круг, мысли возвращаются к самоубийству. Противно… противно и стыдно. Еще, конечно, страшно. И обидно – своими руками, которые сделали столько хорошего, а сколько могли бы еще… Обидно. Не хочу, наверное, и не могу, но разве есть альтернатива? Зачем себя обманывать перед самым финишем, достаточно вранья было в последние годы, когда закрывал глаза на растущие с бешеной скоростью долги и проценты, на траты, несоизмеримые с возможностями, тешил себя несбыточными надеждами на прорыв (не научный или инженерный, здесь корить себя не за что, конструированию и производству отдал себя всего, от начала и до конца), а коммерческий. Словечко-то какое поганое – «коммерция»… Ком мерзости, так это звучит в моей голове. Целый ком мерзости. И он катится прямо на меня…
Глаза устали – банкирские письмена утомят кого угодно. Попытаться поспать? Боюсь, сны, зовущиеся кошмарами, вымотают окончательно. Пожалуй, не помешает легкая прогулка, довольно чахнуть в собственном склепе.
Брожу по садовым дорожкам, жмурюсь от яркого весеннего солнышка, слушаю неугомонную птичью болтовню. Они вернулись с далекого юга и теперь, перебивая друг друга, делятся впечатлениями. Жаль, что людям недоступен их странный язык, мы бы поговорили о многом… Завидую их свободе, завидую простым радостям и бесхитростным заботам. Кому отдать целый саквояж драгоценностей, лишь бы обернуться птичкой? Пусть самой обычной, воробушком или… Нет, вороном не хочу, они предвестники смерти. Ну вот, опять я за свое!
Надо подбросить угля в топку автомата-дворника, скоро станет не до этого. Что будет с механизмами, когда я исчезну? Работавшие – сожгут топливо и замрут в немом железном удивлении, ожидавшие сборки – так навсегда и останутся кучей разрозненных агрегатов. Есть те, кто уже отслужил свой век и теперь покрываются слоем пыли в дальнем углу склада. Кто поговорит с ними, утешит, вспомнит былое? Я давно не навещал садовника, того самого, что служил при дворе лорда-наместника. Когда все случилось, меня обязали уничтожить вышедший из-под контроля механизм, но рука не поднялась. Я спрятал его в одном из подсобных помещений, отключил все приводы, опустошил резервуар с углем, отсоединил логическую машину, допустившую роковой сбой, но так и не убил, не разобрал… Только манипулятор-секатор отправил под пресс, не мог видеть въевшиеся бурые пятна на отточенном до блеска металле. Боюсь крови, панически боюсь.
Помню бедолагу, порезанного на куски взбесившимся автоматоном. Кажется, он был из дворовой прислуги, совсем молодой парнишка, даже усов не успел отпустить. Лежал в огромной луже крови с открытыми глазами, в которых отражались проплывающие по небу тяжелые грозовые облака. Это страшно – человек умер, жизнь из него ушла без остатка, а мертвые глаза устремлены ввысь, смотрят и смотрят не отрываясь, будто пытаются запомнить, унести с собой на
Скандал замяли. Самые ретивые пытались обвинить меня в подготовке покушения на лорда, но Его Светлость защитил «великого ученого». Правда, о дворце можно было больше и не мечтать, моим автоматам доступ ко двору оказался заказан на веки вечные. Очередь из великосветских прогрессистов и просвещенцев, а также богатых купцов и промышленников, желавших приобрести модные «потешные игрушки», быстро иссякла. Заключенные договоры, сулившие весомую прибыль, были поспешно расторгнуты, а ранее проданные механизмы возвращены обратно.
Я не сдавался, боролся, искал новые рынки сбыта, убеждал, уговаривал, упрашивал и набирал все новые и новые кредиты, вкладывая их в разработку и совершенствование по-настоящему уникальных и передовых машин, на взятки и подарки всемогущим чиновникам, на бесчисленные выставки технических новинок по всей Европе. Все без толку. Без поддержки приближенных к Королеве сановников, отвернувшихся от меня после треклятого инцидента с садовником, победить всемогущее кайзерское лобби в одиночку я не смог. Автоматы ненавистного Кайзерства продавались повсюду, моя же продукция… Вот она, моя продукция, ржавеет на складе, все при мне – сотни механизмов самых разных специализаций и способностей, ничего не покинуло пределов родового поместья.
Кому теперь какое дело, что в логической машине садовника-убийцы оказался заблокирован узел, отвечающий за «пресечение любых активных действий, потенциально способных нанести ущерб жизни или здоровью одушевленных объектов». Звучит длинно и бестолково, как и все в казуистике, мы, инженеры, говорим коротко – УБЧ, узел безопасности человека.
Автоматон, лишенный базового «инстинкта», это смертельно опасный хищник без поводка и намордника. Пусть в механическом сердце нет агрессии, нет тяги к убийству, но столь могучее существо может творить великое зло и по неосторожности…
УБЧ был заблокирован с большим искусством, я мысленно, сквозь проклятья и слезы, рукоплескал хитроумному кайзерскому механику (который, к слову, до сих пор служит при нашем лорде), его бесовское техническое решение представляло собой настоящий шедевр инженерной мысли. Простой и элегантный, но весьма неочевидный ход. Умный поганец, хладнокровный и расчетливый, потому меня и переиграл… Куда мне, холерику, неспособному сдержать эмоции и душевные порывы, до педантичного бессовестного «кайзереныша»! Сколько раз в грезах я разбивал его белокурую голову о самые разные, но неизменно твердые предметы. Ненавижу белобрысую сволочь!
Не умею проигрывать. В детстве не умел и к старости не научился. Трудно страдать перфекционизмом и терпеть поражение за поражением. Из года в год. Наверное, можно было уже привыкнуть и смириться. Не можно, а необходимо было… Прекратить производство, вернуть долги, утилизировать никому не нужные автоматы и спокойно доживать свой век. Великосветский бездельник, богатый наследник – о такой судьбе мечтают многие, жаль, что среди этих многих нет меня. Не научили родители праздности, учителя не развили тягу к пустым увеселениям, друзья не привязали к кутежу и раздольному мотовству. Дурацкое чувство стыда: я считал зазорным тратить фамильные капиталы на тщету, хотел их приумножить, а древний и уважаемый род свой – прославить. Мечтал служить на благо Отечества… Глупость, гордыня и нездоровый романтизм – опасная смесь, убийственная. Старый, наивный идиот, куда привел тебя твой талант? Ты не сумел им распорядиться, Божий дар достался не тому…
Не так страшит смерть, сколько разочарование в самом себе. Я не справился, завалил все дело. Можно проклинать вражеских механиков и собственных помощников, но… кстати, где этот бездарь?