Шимун Врочек – Призрачный мир (страница 27)

Еще кто-то заносит на меня цеп, промахивается и падает от моего меча. Крики вокруг, звон и грохот вокруг: не все промахиваются. Стеной стоит мужичье, держится стойко, крошит и кропит все кровавым елеем — но умирает, умирает, умирает…

В плен их разрешено не брать. А я так бойцам своего отряда прямо-таки приказал не брать никого. Имперцы могли и возроптать: они в таких делах все малость богемцы, даже кто алеман; но вот нет у меня имперцев, все свои. Сплошь экоршеры, зернышко к зернышку их собирал, по-особому пестовал. Черный отряд. Черный отряд под белыми лилиями.

«…Вы преследуете истинную веру, которую Отец, Сын и Дух основали, возвеличили, утвердили и подтвердили тысячами путей через тысячу чудес — и намереваетесь ее полностью свергнуть, разрушить и истребить. Но, пускай сами вы слепы, не уповайте, что и вокруг все лишены зрения! Независимо от того, уповаете ли вы, что…»

Главнокомандующая мой приказ слышала, однако ж промолчала, никак его не отменив, не смягчив даже. У нас с ней к богемскому мужичью счет поверх всех особый, за одно и то же. За одного и того же. За брата.

Прямо перед нами откуда-то высыпала целая толпа мужичья и с немыслимой сноровкой — да, это они умеют — оборотилась строем. В Черном отряде такая черная шутка есть: «Когда еретик склонит пред тобой колени — моли о пощаде!» Воистину так, только мы, пощады не давая, сами о ней тем паче не молим.

И вот на колено пал первый ряд еретиков, взметывая перед собой эту жуткую дрянь, стреляющие палицы свои, все время забываю, как они зовутся. Второй ряд — цепоносцы, уже занесли на взмах тяжеленные кропила, один удар у них точно будет. А за их спинами, меж плечами, с боков — опять огнестрельщики.

«…что сумеете остаться безнаказанными, или надеетесь на снисхождение Господне — знайте: потому Он и дает вам погрязать в грехе кощунства, что готовит на ваши головы кару руками верных своих. Страшна будет расплата и тяжки муки, кои вы изведаете».

Жарко сверкнуло, грохнуло из рядов — и тяжелее, гулче грохнуло справа, с деревянной башни в три яруса: она нам ох как вредила с самого начала боя, хотя влеклась по полю медленно, не каждый раз поспевая к месту со своими пушками. Сейчас ей тоже не следовало бы поспеть, на то и был расчет, а вот — перезарядили еретики свои орудия.

«…Что до меня, то да станет вам известно: не будь я занята англичанами — давно бы уж пошла на вас. Однако…»

Грохнуло, плюнуло пламенем, ударило свинцом, стрелами, шипастыми билами кропачей — в нас; ударили наши мечи, ударили в строй наши кони грудью и копытами. Это еще помнилось. Потом были мысли простые, краткие, черно-алые. В слова и воспоминания их не облечь.

Время спустя оказалось, что я пеш и даже лежач. Приподнялся. Обнаружилось, что я и жив вдобавок. А вот те, кто подо мной, на мне, вокруг — нет. И только по доспеху или остаткам его можно отличить экоршера от еретика.

«…знайте, что если пребудете в своем прежнем неверии — могу я оставить англичан и повернуть на вас. С тем, чтобы мечом, если не будет иного способа…»

Меч у меня по-прежнему в руке, только измаран кровью по крестовину, затуплен и выщерблен, а близ острия и вовсе обломан. Встаю, опираясь на него, как на клюку.

Отстал я, выходит. А Черный отряд вперед ускакал — весь. Вон белолилейное знамя лежит, с перебитым древком и многажды простреленное, уже не белое вовсе.

Кто-то (Господь, конечно: больше вроде как и некому) сдвинул по небу солнце, только не как для Иисуса Навина, а в другую сторону. Длинные тени лежат, предвечерние.

«…если не будет иного способа, устранить ваши зломерзкие суеверия, исторгнув или ересь из вас, или самую жизнь».

А бой дотлевает. И наша взяла. Да как может быть иначе, ведь с нами — Дева! Вот она, на вершине той башни, и стяг в ее руках — королевские лилии, без пробоин, без крови, всегда береженные Тем, Кто Над Нами.

Забрало поднято, но лица ее с такого расстояния не узнать. Да и не нужно. По воинскому облачению Деву узнают, по знамени…

Человека рядом с ней тоже можно узнать только по облачению — епископскому. И по посоху, на который он тяжело опирается. Стар он уже совсем, пастырь Хряк, его, наверное, на эту башню под руки взнесли — ну да ведь не может он упустить такого: всю свою жизнь шел к тому, чтобы благословить воинство Верных, одолевших последних еретиков в последней из битв… кому он нужен без этого…

А после этого — кому нужен?

«…Но ежели желаете раскаяться и обратиться к свету истины — то отправьте ко мне своих послов, и я научу их, как вам надлежит искупить содеянное. Если же…»

А мы — кому нужны теперь? Провоевавшие две дюжины лет подряд, больше полжизни, и половину этого срока — в чужих краях? Шкуродеры, свежеватели, в крови собственной и чужой, до края мира прорубившиеся, дальше только леса да схизматы с песьими головами…

Все мы легли здесь. Даже те, кто стоят под знаменем.

«…предпочтете закусить удила и противиться шпоре, то ведайте: приду я по ваши головы с силами людскими и небесными, чтобы взыскать…»

…Он, этот, стоял даже не возле передвижной башни, но в самой башне, на первом ярусе. Там сбоку был пролом от ядра, высадившего два щита обшивки, потому я и увидел. Давно, наверное, видел, только не понял: ну, стоит человек и стоит, мало ли кто он, может, один из тех, кто епископу взобраться помогали. Только теперь понял — он в сермяге, от крови черной, и подреберье у него глубоко разрублено, так что стоит он на петлях своих кишок. А в руках у него — стреляющая палица.

Пиксида, вот как это называется у богемцев. Четыре коротеньких, в полторы ладони, стволика, собранные вокруг древка так, что получается словно бы головка тяжеленной булавы. Свинец мечет или отрезки толстых стрел навроде арбалетных. Ну а после четверного выстрела — как палица, да.

И вот он приподнимает свою пиксиду последним живым усилием… вверх ему оружие не направить, да и толку бы разить через перекрытия башни — но еретик ведет ее куда-то перед собой. Что или кто там — мне не видно, часть щитов уцелела. А вот что может быть…

«…чтобы взыскать с вас сразу за все!»

Пушечное зелье. Бочонок, причем не один. Свинец или тем паче стрела — ерунда, но ведь пиксида вблизи не только убойный снаряд мечет, но прямо-таки плюется огнем, мне ли не знать!

Только подумать о том успеваю, а сделать хоть что-то — куда там. Харкнули пламенем два из четырех стволов пиксиды — и мгновенно, словно бы в тишине, вся башня превращается в огненный столб.

«…чтобы взыскать с вас сразу за все!» — доканчивает она. — Надиктовано в замке Сюлли двадцать третьего марта миновавшего года. Жан Паскурель записывал, мой секретарь и духовник. Не совсем так, как я ему диктовала, конечно, — но он сказал, что на церковной латыни слова «задница» не существует и многих других слов тоже.

Я сижу как пришибленный. Но понемногу начинаю соображать: не было. Не миновало двадцать лет и еще четыре, не потеряли мы Малыша в бою за мост через эту реку, как ее… не выговорить… И не поглотило пламя Деву вместе с епископом…

Вместо этого Дева продолжает мне что-то говорить — даже не очень важно что. На разговоры все равно времени нет, а скоро совсем не будет.

Прикрикнуть, что ли, на нее? Ага, тут прикрикнешь: на такое даже прозванный Ла Гиром не отваживался.

Он-то не отваживался, а я, по старой памяти, наверное, и мог бы. Аж три раза у меня это получалось. «Сиди уж, младшая!» — и я опускаю забрало (доспехи-то у нас по одним лекалам деланы, надоспешная котта тоже одних цветов), беру у нее из рук укороченное по-пехотному копье и, как бы ее шагом, стараясь не перепутать ногу, на которую надо прихрамывать, иду к рядам наших, перестраивающихся под обстрелом со стен Турели; а на исходе того дня сеньор де Виньоль сказал привселюдно, что в бою Дева ему ровня; небось старый душегуб Реми гордо усмехнулся из пекла, хотя и устояла тогда проклятая бастида. День же спустя, седьмого мая: «Лежи уж, младшая!» — и Малыш, Пьер то есть, помогает мне приладить ее латное оплечье, чтобы все видели дыру от стрелы — и пала пред Девой дважды пролившая ее кровь Турель, и воспрял Орлеан…

А последний раз, собственно, не прикрикнул — прошептал испуганно: мол, да ты чего, близняшка, на ногах ведь едва стоишь! Стены же Жаржо тверды, осадная лестница крута, отпор бешен — уже на третьем «Отче наше» так садануло меня по темени, что рой светящихся пчел закружился перед глазами, жужжанием своим заглушая лязг железа, да орудийный грохот, да все прочие звуки тоже. Шлем выдержал, ага; но об этом я узнал уже ближе к вечеру.

Говорят, в тот день Дева покрыла себя неувядаемой славой, проявив отвагу даже бóльшую, чем при освобождении Орлеана. В помятом шлеме и броне, сброшенная с высоты пятнадцать локтей, не дала унести себя с места сражения, подбадривала солдат, вплоть до победы продолжала командовать штурмом — а потом удержала войско от расправы с горожанами… в смысле — от полной и всеконечной расправы.

Не знаю, им видней. Тем, кто рассказывает. Не могут же они все разом ошибаться или выдумывать: так, нет?

Сбоку сверху, где стена и окошко под самым потолком, вдруг донесся стук. Я чуть ли не в испуге поднял глаза — но это всего лишь черный дрозд с разлету уселся на оконную решетку. Вот же дрянь, птах поганый: комок перьев — а, по звуку судя, словно конь прикопытился. Нашел время!