Шимун Врочек – Призрачный мир (страница 29)

Дедушка Пьерло пожевал губами.

— Потом всякое было… — продолжил он еще более неохотно. Вновь откинулся в кресле, смежил веки и умолк довольно надолго.

Мы ждали. И когда уже настала пора осторожно, на цыпочках удалиться — дедушка вдруг распахнул глаза.

— Об одном знайте, — сказал он вдруг с неожиданной злостью. — Все вы, кто от чресел моих, — единственные Дю Лис. Других нет и не будет. Вот я слыхал, недавно прошел слух, что объявился кто-то из рода Жанова, — так не сомневайтесь нисколько: самозванцы это. Жан-Пти, Жан-Малыш, не оставил потомков…

И раздраженным взмахом руки отослал нас.

— Не горюй так, братик, и не трепыхайся. Можешь вообще-то поворачиваться: я уже одета.

Я ошарашенно оглянулся. Действительно одета, в мужское, причем — не в мое: моя одежда на скамье лежит. А я, между прочим, до сих пор в чем мать родила стою. Торопливо схватил штаны, рубаху, прочее, кое-как зашнуровался… Да что за напасть, с ума я, что ли, спятил: откуда вообще в этой камере возьмется еще один мужской костюм?!

— Не помнишь? (Ей, как всегда, не требовалось вопроса, чтобы понять.) Это было на мне, когда я в плен попала. Все время с тех пор было, целый год. До того дня, который назвали отречением — и от которого я отрекаюсь сейчас.

Тут мы оба вздрогнули и оглянулись: черный дрозд над нашими головами громко чирикнул. Посмотрел я на него, как арманьяк на бургиньона, — будто это он во всем виноват… будто он в клюве и лапах притащил сюда эту одежду…

А как, в самом-то деле…

— Оставили здесь, — пояснила она, опять поняв все без слов; говорила мягко, как с несмышленышем, будто из нас двоих не я старше на целых полчаса. — Тогда же. Женское платье внесли, а мужское… решили не убирать. Забыли. На случай, если ты окажешься не так похож на меня, как догадался Пастырь Хряк, — тебя ведь к нему лишь единожды приводили, да? Или не так смел ты окажешься. Или более догадлив. Догадливому смелость требовалась совсем особая, братишка! Думаешь, посидел бы ты день-другой, получил от свинищи весть, что «Жану д’Арк» удалось исчезнуть — и рассказал бы все? Снова стал бы обычным пленником, выкупился бы со временем, как положено… хотя нет: уж ваш-то с Малышом выкуп я бы, освободившись, худо-бедно устроила. Не надейся. Ты, близняшка, ответил бы за все. Тебе бы до костра просто ни единого слова произнести не дали. А потом, разворошив хворост, покажут толпе огарок твоего тела на предмет мужского естества — и ахнет народ: «Да она ведь не просто ведьма была, она — оборотень, нелюдь!!!» Так что не для меня предназначался тот костер, не для тебя даже. Для всей Франции…

— Это… сказали тебе ОНИ? — просипел я, едва языком ворочая.

— Нет. — Она устало махнула рукой. — ИМ, оказывается, Францией больше, Францией меньше… А вот такие, как я, в тысячелетие раз, много два-три рождаются. Те, которые могут ИХ слышать. Через которых ОНИ жить могут. Да ладно, не полная я дура, чтобы напоследок о НИХ всем рассказывать… или хотя бы тебе… Забудь.

Села на пол, прислонясь к скамье спиной. Совсем без никаких мыслей в голове я опустился рядом. Ощутил своим плечом ее плечо. Вровень.

Дрозд вдруг громко засвистал, затрещал, залился трелями. И, не знаю откуда, мы одновременно поняли: истекают последние минуты, когда нам вместе быть. Едва лишь отзвучит дроздиная песня — войдет стража.

Можно было отмерить это время в «Отче нашах», но что-то не хотелось.

Ефим Гамаюнов

Конец эпохи

Солнце раскрашивало зеленью луга, выделяющиеся аккуратные разделы крестьянских полей, неровные ленты дорог. Картинки, проносящиеся за окном

…такое простое, невыразимо красивое и понятное. Такое сложное и неуловимо шаткое в равновесии конструкции из человеческих страстей, опасений, надежд…

или само нутро великой страны?

— Ваша светлость…

Сидящий за низким столиком немолодой, но статный мужчина с пышными усами отвел глаза от окна и обернулся на голос.

— София, дорогая, посмотрите, какое прекрасное утро сегодня.

Женщина, подошедшая к эрцгерцогу, была невысока и изящна, с прямой спиной и тонким точеным лицом. Темные волосы собраны в высокую аккуратную прическу.

— Фердинанд, сегодня светит солнце, но на душе у меня неспокойно.

Мужчина улыбнулся, и в уголках глаз образовались «морщинки смеха»: они так нравились княгине Софии, но она все реже видела их на лице мужа.

— Это все от проклятого паровоза!

— Ваше высочество! Так говорить вам не подобает.

— Извините, дорогая, я слегка не выспался, вероятно. Сегодня чудесная погода, обещаю, как только я закончу свои дела, мы с вами погуляем в парке. И вы поймете, что волновались совершенно напрасно и мир прекрасен.

Женщина покачала головой.

— Вы же знаете, как к вам относятся в этом городе: у вас тут слишком много недоброжелателей. Можно ли будет найти хоть сколько-нибудь безопасный уголок?

Франц Фердинанд поднялся и обнял жену.

— Не волнуйтесь, для вас я отыщу такой уголок.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал эрцгерцог.

— Ваше высочество, скоро прибываем, минут сорок осталось. — Стюард увидел кивок и поспешил прикрыть дверь.

— Садитесь, дорогая, я сам налью вам чаю.

Франц Фердинанд шутливо склонился и отодвинул стул.

— Ваша светлость… вы так любезны. — Княгиня сделала легкий книксен.

— Только бы вы улыбались. — И снова она разглядела «смешливые морщинки».

Луч коснулся щеки эрцгерцога, напомнив какой-то светлый, почти забытый, эпизод из детства. И тут же волшебный миг был безнадежно испорчен: едва дверь вагона открылась, как в уши ударил гомон собравшейся на привокзальной площади толпы и шум стравливаемого пара из котлов. Франц Фердинанд прищурился, разглядывая пестрый ковер нарядов, дожидаясь заканчивающую сборы супругу. Вскоре она вышла к нему, легко коснулась рукой плеча, едва слышно прошептала молитву Святой Деве.

Как всегда. Разве можно не любить за такую заботу: в мелочах, в участии, в умении быть рядом всегда и во всем? Даже если и возникала на сердце необъяснимая тревога, то рассыпалась, словно от взмаха палочки волшебной феи. И эрцгерцог шагнул на платформу, под звуки начавших бить башенных часов и чуть припозднившегося, но грянувшего дружно и громко оркестра.

— Ваше высочество! — Встречавший генерал Потьерек, военный губернатор Сараево, в белом парадном мундире, сверкал золотом пуговиц и погон. Он вытянулся в струну и отдал честь.

— Лучше все же светлость, — Франц улыбнулся и протянул руку. — Будет или нет еще это высочество.

— Непременно будет, — чеканно ответил Потьерек. — Прошу вас следовать за мной. Княгиня…

Путь до паромобилей августейшие супруги проделали неспешно, останавливаясь, чтобы помахать собравшимся людям, раскланяться со знатными чиновниками, полюбоваться на замечательное каменное здание вокзала.

— Ваша светлость, поспешим, тут не совсем безопасно, — едва слышно произнес, оказавшись на мгновение совсем близко, генерал.

— Чепуха, я должен показать своему народу, что ничего не боюсь. Только так можно завоевать уважение, — ответил эрцгерцог.

Начищенная медь паровых котлов мобилей на миг заставила глаза подходящих ослепнуть.

— Дорогая, давайте сегодня не поедем в первом. Пожалуй, этот вот ничем не хуже. — Франц остановился у второй парокареты и повернул голову к Софии.

— Конечно! О, этот блеск… скорей бы от него скрыться!

Кожаный салон мобиля встретил прохладой и полумраком.

— Генерал, вы с нами? — спросил эрцгерцог. — По пути обсудим некоторые вопросы.

Паровые двигатели заработали сильнее, попыхивая дымом и шипя, словно небольшие змеи. Кортеж паромобилей под неумолкающие приветственные крики отъехал от вокзала Сараево.

— Ваша светлость, если вы не против, сейчас небольшой прием в ратуше, далее обед. А потом займемся тем, ради чего вы проделали далекий путь. — Потьерек, достал кружевной платок и вытер выступивший на лбу пот.

— Лучше будет после приема поскорее закончить наши дела. Я обязался подарить Софии прогулку и склонен сдержать обещание.

— Как будет угодно. — Генерал чуть склонил голову. — Надеюсь, после смотра ваше настроение будет даже лучше, чем сейчас.

— Возможно, генерал. Смотря что вы мне покажете.

— Ваше высочество, — в голосе Потьерека, как отметил для себя Франц Фердинанд, прорезались нотки убежденности. — Меня уверили, что это поможет нам стать сильнейшей державой в будущей войне.

— К сожалению, вы правы, война назревает, — вздохнул эрцгерцог. — Я многое готов отдать за то, чтобы ее не было, но…

Сильный взрыв заставил Софию вскрикнуть, а Франца Фердинанда прикрыть собой жену, сминая тщательно отглаженное платье, ломая заткнутое в шляпку страусовое перо.

— Гони! — закричал Потьерек.

Шины взвизгнули по камням брусчатки, машина прыгнула и понеслась по набережной.

— Я не потерплю такого! — Эрцгерцог, белый от ярости, стоял в небольшой комнатке с единственным окном высоко под потолком.

— Ваша светлость, вы же не думаете, что это подстроено специально?