Шимун Врочек – Последний пионер (страница 3)

Болото – пугающая хлюпающая штука. Весь город Нижневартовск, по сути, отсыпан песком на болоте. У болота нет дна. Я с легким холодком в затылке представлял, что сейчас подо мной, сидящим в балке и играющим в солдатики, уходит вниз невероятная бездна. И от этого порой становилось не по себе.

Мороз – то, что делает север Севером. Минус 40, 50. Колючая страшная штука, от которой лицо застывает, словно пластилиновое. Мороз может заморозить тебя насмерть, как в сказке «Морозко».

Во времена освоения Самотлора (в 1977 году, например) машины не ходили поодиночке. Всегда парами. Если «Урал», то еще с одним «Уралом». Если первый сломается и встанет, на втором люди уедут. Автобусы тоже ходили парами. Венгерские «Икарусы» – модные, с отоплением. Были и советские, «сараи», рыжеватого цвета, в тех холод собачий. А в «Икарусах» греет печка сильно, только сиденья неудобные.

Вартовские легенды. В первые годы, когда Нижневартовск только строился, живности в Оби было столько, что из водопровода вода шла с нарезкой из красной рыбы. Это мне отец с дядей рассказали, посмеиваясь.

А когда рыба перла на нерест, можно было багор воткнуть – он так и шел с потоком, вертикально. Мифическое место.

Балок – вагон, снятый с колес, разделенный на две части. Жилье на две семьи.

Садик – детский сад.

Жили мы в балке в Старом Вартовске, а садик был за тем местом, где сейчас Балаган. Вечером отец меня забирал, возвращаясь с работы. Иногда ехали на автобусе, вахтовом, которым развозили рабочих (битком набитый «пазик», заледеневшие стекла). Я рисовал пальцем, протапливая дорожку в изморози. Иногда прикладывал ладонь – холодно, на стекле оставался след, круглый и пять маленьких овалов. Если ехали долго, я успевал вытопить целый пятачок для смотрения в окно. Глубокая непроглядная темнота вокруг. Огни деревяшек и балков, бараков и машин.

Продленка. Еще одно новое слово. Один раз я там досидел до двух ночи, кажется. Я и нянечка, остальные дети уже спали. А я не планировал спать, меня должны были забрать. Но все не забирали. Потом оказалось, что у отца на работе аврал, он задержался, а позвонить было некуда. Мама, не дождавшись, поймала посреди ночи попутку, приехала из Старого и забрала меня. Обратно мы тоже ехали на машине, я ее даже помню, жигуленок. А вообще, в продленке мне нравилось.

Старый Вартовск, где мы играли в развалинах недостроенного дома. Розовый дом, мы его называли.

Улица Энтузиастов, где стояли наши балки. Я долго не мог запомнить это название, то улица ЭнтуЗАЗИстов, то еще как называл. И все время забывал, что это означает – «энтузиасты». Кто это такие? Ну не космонавты, наверное.

Мой верный товарищ наган

Это случилось в те времена, когда «кровавый советский режим»™ заставлял меня ежедневно ходить в детский сад. Кроме воскресенья и праздников – на такое даже кровавый советский режим оказался не способен.

В те годы я не любил детские фильмы – потому что слишком переживал за героев. Уровень моей эмпатии стремился к абсолюту. Это я был в фильме, без зазора. Я знал, что вот этот симпатичный мальчишка сейчас останется дома один и разобьет мамину любимую синюю чашку, свернет в пещеру к летучим мышам, нахамит проходящему мимо волшебнику или залезет в вольер к голодным крокодилам. А мне придется выкручиваться. Для меня детские фильмы тогда были не удовольствием, а тяжелой работой.

Зато я очень любил взрослые фильмы. Особенно про Гражданскую войну.

Красные против белых. Буденовки, кожаные тужурки, сабельные атаки, пулемет максим стучит с тачанки, белые офицеры пижонски идут в психическую атаку… И обязательно начинается рукопашная, и кто-то из хороших, расстреляв все патроны, схватит наган за ствол и ударит плохого по голове рукояткой. Хряк! Плохой падает без сознания.

Выглядело эффектно. И уровень эмпатии приемлемый.

Как оказалось, в жизни все немного сложнее.

Зима. Сугробы выше человеческого роста. Наша группа вывалилась на прогулку, как в бой. У девчонок свои игры, мальчишкам малоинтересные: всякие куклы, одевания, чаепития, походы в гости. А мы мгновенно разбились на партии, разобрали оружие и стали играть в войнушку.

Игрушки хранились в большом ящике на веранде. В этот раз мне достался хороший «пестик», то есть пистолет. Черный, как положено оружию, и железный. Он громко и противно щелкал, когда нажимаешь на спуск. Кому-то из ребят перепал синий пластиковый пистолет, похожий на бластер, кому-то палка (не самый плохой вариант, кстати). А Лешке достался наган с белой рукояткой. Вот это было дно, даже хуже палки.

Наган вообще мало кому нравился. Он был не «взаправдашний» пестик, хотя притворялся взаправдашним. Во-первых, мы смотрели фильмы про революцию и знали, что у настоящего нагана барабан должен вращаться, а не откидываться вбок. Во-вторых, зачем эти узоры? Что за блинский гламур? (К счастью, тогда мы не знали таких выражений.) Палка честнее. С палкой можно было вообразить все что угодно. Что у тебя в руках – настоящая винтовка, и даже очень клево передергивать рукоять затвора, отрабатывая голосом звук выстрела. Или что бежишь с калашом, как в фильме «В зоне особого внимания», про десантников, а на голове у тебя голубой берет.

Палку легко можно было превратить в меч или саблю, в копье, лук или даже ракету.

С наганом можно было только терпеть. Там не было места воображению.

Мы с Лешкой оказались в разных командах. Оба главными – я был красный командир, Лешка белый офицер (гнида). У него из-под ушанки выбивалась белокурая прядь. В сочетании с тонкими чертами лица, светлыми ресницами и руками изящными, как у девчонки, он, конечно, был поручик. Ему сразу хотелось дать в породистую офицерскую морду.

Вспыхивал Лешка и краснел легко, как гимназистка. Но в гневе был страшен.

И он был мой друг.

Началась игра. Мы бегали табунками вокруг избушки, веранды. Это была чисто вартовская веранда, больше нигде таких не видел. Берутся две железобетонные плиты и ставятся шалашиком. Третья стена чем-то закрывается. Пирамида Хеопса север стайл.

Вокруг этого железобетонного шалашика мы и бегали.

С воплями, азартно разбрасывая снег валенками, под возмущенные вопли девчонок, щелкая пестиками, голосами отыгрывая пулеметные очереди и выстрелы «мосинок».

– Урррааа! – вопили мы во все горло. – Бей гадов!

А потом началась свалка.

То есть рукопашная. Красные и белые сошлись и начали валять друг друга в сугробах. Кто-то поскользнулся и упал, на него сверху кинулся один, другой…

Через две минуты это была общая вопящая, барахтающаяся и парящая на морозе, как чайник с кипятком, куча-мала. Пистолеты и палки полетели во все стороны.

Я откатился от кучи, поднялся на ноги. Меня шатало. Валенки были полны снега, лицо горело – меня ткнули в сугроб лицом и повозили. Я оглянулся. Куча-мала вопила, и кричала, и дергалась. К нам уже спешила воспитательница…

В центре кучи возвышалась голова моего заклятого врага – врангельского поручика Лешки. В темной ушанке с развязанными ушами. Кажется, белые побеждали.

Я собрался кинуться в схватку, сжал кулаки… и тут увидел. Мой взгляд на мгновение остановился.

Вот оно! Озарение.

На снегу передо мной лежал он. Фальшивый наган с белой рукояткой. Видимо, Лешка его выронил в пылу схватки.

И тут я понял: это шанс! Патроны кончились, оставался один выход. Я сделал шаг. Наклонился и поднял наган. Он был ледяной, а я потерял одну варежку… оборвалась резинка. Я покрасневшими пальцами перехватил наган за ствол. Холод обжег пальцы.

Я сделал шаг, другой. Размахнулся и аккуратно, как в фильмах, опустил наган на белогвардейскую макушку.

Бум!

Лешка упал.

Как в фильме. Красные победили.

Потом я услышал крик. Кричала воспитательница – медленно, точно во сне, открывая рот… И это было страшно и непонятно.

Столпотворение.

Капли крови, падающие в белый снег… круглые дырочки…

И тут я понял, что сделал что-то неправильно.

Крови было много. На рукояти фальшивого в целом нагана есть одна очень точная деталь – антабка. Кольцо, в которое вдевается шнур.

И эта антабка сквозь ушанку достала до нежной Лешкиной головы…

Конечно, это было ЧП.

Родителям сказали, что я чудовище и жестокость у меня в крови. К этому моменту Лешка был уже перевязан, а я отруган и зареван. Я извинился перед другом, обещал маме больше не бить никого наганом, даже если очень хочется, и чувствовал себя выжатым, словно герой особо изматывающего детского фильма. «Лучше бы крокодилы», – думал я в отчаянии.

Лешка, кстати, на меня совсем не обиделся.

Ему забинтовали голову, как раненому. На следующий день Лешка смотрелся круто и сурово, словно настоящий красноармеец. Никаких поручиков.

И все мальчишки ему завидовали. Даже я.

А наган из уличных игрушек все-таки убрали. На всякий пожарный.

Котенок

В глубоком детстве я боялся собак и кошек. Помню, мы пришли с мамой на берег к деду Васе, они стоят на улице, болтают, а я бегаю от кошки, которая решила со мной познакомиться. Мне было года три. Ужас просто.

Или сиамская кошка, что жила у бабы Дины (это бабушка моих двоюродных брата и сестры, Макси и Юльки). Она шипела на меня с высокого шифоньера (кошка, конечно, а не бабушка), ее голубые глаза безжалостно мерцали, как у Рутгера Хауэра в фильме «Попутчик». Входить в эту квартиру было все равно что в лабиринт к Минотавру.